Стихи Виктора Гюго в переводе Павла Антокольского

История

1

В судьбе племен людских, в их непрестанной смене
Есть рифы тайные, как в бездне темных вод.
Тот безнадежно слеп, кто в беге поколений
Лишь бури разглядел да волн круговорот.
Над бурями царит могучее дыханье,
Во мраке грозовом небесный луч горит,
И в кликах праздничных и в смертном содроганье
Таинственная речь не тщетно говорит.
И разные века, что братья исполины,
Различны участью, но в замыслах близки,
По разному пути идут к мете единой,
И пламенем одним горят их маяки.

II

О муза! Нет времен, нет в будущем предела.
Куда б она очей своих ни подняла.
И столько дней прошло, столетий пролетело, —
Лишь зыбь мгновенная по вечности прошла.
Так, знайте, палачи, вы, жертвы, знайте твердо:
Повсюду пронесет она бессмертный свет —
В глубины мрачных бездн, к снегам вершины гордой,
Воздвигнет храм в краю, где и гробницы нет.
И пальмы отдает героям в униженье,
И нарушает строй победных колесниц,
И грезит, и в ее младом воображенье
Горят империи, поверженные ниц.
К развалинам дворцов, к разрушенным соборам,
Чтоб услыхать ее, сберутся времена.
И словно пленника, покрытого позором,
Влечет прошедшее к грядущему она.
Так, собирая след крушений в океане,
Следит во всех морях упорного пловца
И видит все зараз на дальнем расстоянье —
Могилу первую и колыбель конца.

***

Скупая, чахлая, иссохшая земля,
Где люди трудятся, сердец не веселя,
Чтоб получить в обмен на кротость и упорство
Горсть зерен иль муки для их лепешки черствой;
Навеки заперты среди бесплодных нив
Большие города, что, руки заломив,
Ждут милосердия и мира, жаждут веры;
Там нищий и богач надменны выше меры;
Там ненависть в сердцах, там смерть, слепая тварь,
Казнит невинного и лучшего, как встарь;
А там снега вершин, за маревом туманным,
Где стыд и правота живут в ладу с карманом;
Любая из страстей рождает столько бед,
И столько волчьих стай в чащобе жрет обед;
Там — засуха и зной, тут — северная вьюга;
Там океаны рвут добычу друг у друга,
Полны дрожащих мачт, обрушенных во тьму;
Материки гудят, тревожатся в дыму,
И с чадным факелом рычит война повсюду,
И, села превратив в пылающую груду,
Народы к гибели стремятся чередой…

И это на небе становится звездой!

Что я видел в тот весенний день

Когда я дверь толкнул, лачуга задрожала.
Детишки плакали. Их мать мертва лежала.
Все устрашало взгляд в жилище мрачном том.
Простерта мертвая на топчане пустом.
Ни лампы, ни свечи. Убогий угол темен.
Сквозь дыры в потолке торчат пучки соломин.
Ребята сгорбились, молчат, как старики.
Как предрассветный луч, как сквозь туман реки,
Лицо покойницы блестит улыбкой странной.
И старший, лет шести, промолвил: «Ах, как рано
Ушла она от нас, как стало нам темно!»

Здесь преступление сейчас совершено.
Я вижу, вот оно! Под солнцем дня лучистым
Та женщина была созданьем кротким, чистым.
Всевышний, знающий глубины наших душ,
Ей счастье обещал. Был у нее и муж,
Рабочий молодой. Без горечи, без злобы
Шли по земле они, дружили честно оба.
Сначала был убит холерой муж.
Вдова, Мать четырех детей, от горя чуть жива,
За труд мужской взялась неутомимо, скромно,
Самостоятельно, упорно, экономно…
Постель без одеял, лачуга без огня.
Нигде не жалуясь, достоинство храня,
Мать штопает старье, плетет рогожу, вяжет,
Не разогнет спины, до света спать не ляжет,
Чтоб накормить ребят , — куда там подремать!..
Однажды к ним войдут, — прикончил голод мать.

О да, кусты полны малиновок поющих!
Грохочут кузницы от молотов кующих.
Ждут маски на балу, чтоб кто-то их искал.
Есть нежный поцелуй, и волчий есть оскал.
Все на земле живет. Барыш купцом подсчитан.
Кареты катятся. Смех — вот опять звучит он.
Жрут землю поезда. Нарядный пароход
Гудит над зеркалом морских соленых вод.
И среди общего движения и света
Скончалась в хижине страдалица вот эта.
Встал голод, как вампир, и взвыл, ожесточась,
И скрытно к ней вошел, и в полуночный час
Сдавил ее гортань. Он был жесток, но чуток.

Да, голод — это взгляд бульварных проституток,
Дубинка и кастет грабителя, рука
Ребенка, что крадет бутылку молока,
Бред лихорадочный, предсмертное хрипенье
На ложе нищенском у гробовой ступени.
Избыточен твой сад, создатель наш, увы!

Земля полна плодов, и злаков, и травы;
Где лес кончается, там зеленеет поле.
Меж тем как все живет по милосердной воле,
И муха кормится на ветке бузины,
И путник горстью пьет из чистой быстрины,
И дарит кладбище стервятникам их ужин,
Меж тем как каждый зверь живой природе нужен,
И здравствуют шакал, и тигр, и василиск , —
Погибнет человек! Предъявим общий иск!
Голодной смертью строй общественный затронут.

Вот сирота, господь! Он в саван запеленут.
Он голоден. Птенец глядит в ночную тьму.
Раз колыбели нет, свей хоть гнездо ему!

Статуя

Катилась римская империя во мглу.
Погибший Карфаген сквозь пламя и золу
Желал и ей расплаты срочной.
Все, что в ней славилось, разбилось в пыль и прах.
Кончался мощный мир в полуночных пирах,
Еще надменный и порочный.

Он был богат и пуст, и тщетно попирал
Своих бесчисленных рабов. Он умирал,
Не слыша собственного стона.
Вино, да золото, да кровь в конце концов,
Да евнухи взамен державных мудрецов,
Да Тигеллин взамен Катона.

То было зрелище не для людских очей.
Отшельники пещер в глубокой тьме ночей
О нем раздумывали глухо.
В теченье трех веков господствовала тьма.
Народы слышали, что катятся грома
Над трижды проклятой разрухой.

Лень, Роскошь, Оргия, и Ненависть, и Спесь,
И Скупость, и Разврат изнемогали здесь,
Вытьем вселенную наполнив.
Ударила гроза во мглу их сонных век,
И на мечах семи архангелов навек
Остался слабый отблеск молний.

А Ювенал — поэт безумных этих дней —
Стал ныне статуей, сверкает соль на ней.
Он страж полуночного храма.
К подножью голому не ластится трава.
И в сумрачных глазах читаем мы слова:
— Я слишком много видел срама.

Надпись на экземпляре
«Божественной комедии»

Однажды человек мне пересек дорогу.
Он был закутан в плащ, как в консульскую тогу,
И странно черен был под звездами плеяд.
Остановясь, вперил в меня запавший взгляд,
Горящий пламенем и грозно одичалый,

И молвил:

— Я стоял как горный кряж сначала
И заслонял собой безмерный кругозор,
Потом разбил тюрьму и сделал зрячим взор,
Прошел одну ступень по лестнице явлений,
И мощным дубом стал для гимнов и молений,
И шелестом листвы будил ночную синь.
Потом в обличье льва среди нагих пустынь
Рычаньем оглашал полуночные дали.

Теперь я человек. Мне имя Данта дали.

***

Простерта Франция немая.
Тиран ступил на горло ей.
Но, вольный голос понимая,
Она трепещет тем сильней.

Изгнанник в темный час отлива
Под пляску звезд и плеск волны
Заговорил неторопливо,
И все слова его ясны.

Они полны угроз растущих,
Сверкают утренним лучом,
Как руки, вытянуты в тучах
И боевым разят мечом.

И затрепещет мрамор белый,
И горы ужас сокрушит,
И лес листвою оробелой
В ночную пору зашуршит.

Пусть медью звонкой громыхая,
Вспугнут стервятников слова,
Пусть зашумит в ответ сухая
На диких кладбищах трава.

И те слова: позор насилью!
Измене мерзостной позор! —
Они недаром возгласили
Для стольких душ военный сбор.

Они, как вихри грозовые,
Над человечеством парят.
И если крепко спят живые,
Пусть мертвые заговорят!

Искусство и народ

1

Искусство — радость для народа.
Оно пылает в непогоду
И блеском полнит синеву.
И во всемирном озаренье
Идут в народ его творенья,
Как звезды мчатся к божеству.

Искусство — гимн великолепный,
Для сердца кроткого целебный.
Так город лесу песнь поет,
Так славит женщину мужчина,
Так вся душевная пучина
Хвалу творенью воздает.

Искусство — это мысль живая.
Любые цепи разбивая,
Оно открыло ясный лик.
Ему и Рейн и Тибр угоден.
Народ в оковах , — будь свободен!
Народ свободный, — будь велик!

2

Будь, Франция, непобедима,
Будь милосердна, будь едина
И пристальней гляди вперед!
Твой голос, радостный и ясный,
Сулит надежду людям властно,
Мой добрый, доблестный народ!

Пой на заре, народ рабочий,
Пой под вечер, во славу ночи.
Да будет в радость труд любой!
Пой о тяжелой жизни прежней,
Тихонько пой подруге нежной
И громко в честь свободы пой!

Пой, что Италия прекрасна,
Что Польша в кандалах несчастна,
Что Венгрия полумертва,
Что пал Неаполь, слезы льющий.
Тираны! Наш народ поющий
Страшней разгневанного льва.

Веселая жизнь

1

Ну что ж, мошенники, кретины и громилы!
Не мешкая, к столу! Вас жадность истомила, —
Вам места хватит здесь!
Жизнь промелькнет, глядишь, поздравит слишком
скупо.
Народ наш побежден, народ умолкнул тупо,
Народ вам отдан весь!

Срезайте кошельки и государство съешьте!
Опустошите все, чем любовались прежде!
Настал удобный час!
Последний вырван грош, последний взят кусочек
У сельских пахарей, у городских рабочих!
Все козыри у вас!

Да здравствует разгул! Да здравствуют пьянчуги!
А бедная семья дрожит в своей лачуге,
А жизнь ее горька,
А в сумерках отец ждет корки Христа ради,
А мать не принесет, угрюмо в землю глядя,
Ребенку молока.

2

Все деньги забраны! Все замки заселили!
Недавно я видал подвалы в нашем Лилле, —
Я опустился в ад:
Мир жалких призраков в подземном мраке скучен,
Изглодан холодам и ревматизмом скрючен,
К нагой земле прижат.

Там ужас царствует, там воздух дышит ядом,
Слепые топчутся с чахоточными рядом,
Ползет по стенам слизь.
Развившись в двадцать лет, там к тридцати дряхлеют,
И смерть безумствует, и души еле тлеют,
И язвы в плоть впились.

Ни света, ни огня.
По стеклам ливень хлещет.
И поневоле взгляд слабеет и трепещет,
Впиваясь в темноту.
У ткацкого станка немые жмутся тени,
Немые призраки сгибаются в смятенье,
В слезах, в грязи, в поту.

Глядит как бы сквозь сон на женщину мужчина.
Отец в отчаянье, что всю семью пучина
Затягивает в ночь…
При виде дочери, что хлеб ему приносит,
Он не осмелится, он ни за что не спросит:
«Откуда деньги, дочь?»

Там опит отчаянье в своих лохмотьях грязных.
Там молодой апрель — существованья праздник —
Не ярче декабря.
И словно роза днем, а под вечер — фиалка,
Там плачет девушка, оглядываясь жалко,
Глухим стыдом горя.

Там ниже всех клоак, под улицами всеми,
Не видя света днем, людские дрогнут семьи,
Там и оконца нет.
И только я вошел, вдруг все затрепетало.
И девушка с лицом старухи прошептала:
«Мне восемнадцать лет».

Там и соломенной подстилки нет, быть может.
И ребятишек мать несчастная уложит
В пролом нагой стены.
Голубки крепко спят, а завтра утром дети
Найдут не колыбель на этом белом свете,
А в землю лечь должны.

Подвалы Лилля! Смерть в подвалах этих бродит!
Куда ни кину взгляд, повсюду он находит
Погибших жизней ряд:
Вот полуголая, голодная девчонка,
Вот мать, как статуя, молчит, прижав ребенка.
Я вижу Дантов ад.

Из этих горьких недр взросло богатство ваше,
Здесь гибнут тысячи, чтобы блистали краше
Вы, принц, ханжа, гордец!
Ваш бешеный бюджет, ваш бесшабашный отдых
Сочатся каплями на выступах и сводах,
Сочатся из сердец!

В сцеплении колес, что вертит тирания,
Казна завинчивает все винты дрянные.
Есть у казны расчет…
Скрипят винты, скрипят, давильню тупо движут.
И, словно виноград, труд человека выжат.
А золото течет!

Из безнадежности, из длительных агоний,
Из мрака, из лачуг, где белый день в загоне,
Где безысходна ночь,
Из стоков нечистот, из горечи и муки
Отцов и матерей, что заломили руки
И молят им помочь , —

Да, из таких глубин униженности лютой
Встает чудовище со звонкою валютой
И щупальца свои
Протягивает в мир, и во дворцах пирует,
Венчает розами, и взорами чарует,
Купается в крови!

3

Ступай же в яркий рай!
Пей, чтоб гортань не сохла!
Оркестр хохочет. Пир окрасил кровью стекла.
Стол ломится от яств.
Тьма где-то там, внизу. Но двери на запоре.
Там плачет девушка, с проклятой жизнью споря,
Она себя продаст.
Вы — соучастники всех наслаждений темных:
Подкупленный судья, или солдат-наемник,
Или бесстыжий поп!
Ваш Лувр на нищете построен. В этой бездне
В обнимку с голодом свирепствуют болезни,
Свирепствует потоп.
Вы во дворце Сен-Клу в венках из маргариток
Резвитесь в эту ночь средь нежных фавориток,
В разгаре шумный съезд.
А каждая из них под люстрою стосвечной
Зубами белыми с улыбкою беспечной
Живьем ребенка съест.
Ей наплевать на все! Горит огнем палата.
У императора, у принца, у прелата
Немало есть утех!
Плачь, погибай, народ, или зубами ляскай,
С тебя достаточно, что любовался пляской,
Что услыхал их смех!

Ну и пускай! Набьют сундук, набьют карман свой,
Пускай Тролон, Сибур, Барош продолжат пьянство , —
Картина хоть куда!
И если весь народ от голода распухнет
И в бездну нищеты невозвратимо рухнет,
Вас вырвет, господа!

4

Шагают по тебе, народ, по баррикадам,
Недавно выросшим из мрака под раскатом
Твоих недавних битв.
Кареты катятся, блестя и торжествуя.
Под их колесами ты втоптан в мостовую,
Ты, как булыжник, вбит.

Им — золото твое. Тебе — нужда и голод.
Ты, как бездомный пес, что вечно терпит холод
У запертых дверей.
Им пурпур и шелка. Тебе опять объедок.
Им ласка женская, народу напоследок
Бесчестье дочерей!

5

Но кто-то говорит! И муза речь услышит.
Сама история негодованьем дышит
И судит палачей.
Есть мститель за тебя, о Франция родная!
Есть слово, что гремит, казня и проклиная,
Во тьме твоих ночей.

Лихая шатия, разбойничья орава,
Свободу, и народ, и родину, и право
Безжалостно грызя,

Дрянь бессердечная, двуликая болтает:
«Все это чушь! Поэт? Он в облаках витает…»
Что ж! В облаках — гроза!

Читайте также: