Виктор Гофман. Домой

Дворик

Кирпичный дом конца сороковых,
На стенах — солнце осени сухое;
Спасенье рядом — просто ты отвык
От чистого и ясного покоя.

Но маленькие птички так поют,
Так много в небе желтизны и сини,
Что понимаешь — это твой приют,
Мираж осенний посреди пустыни.

Бесцельный луч, скользнувший по стеклу,
В горшочках позабытое алоэ,
И птичий гимн последнему теплу,
И к сердцу подступившее былое…

Помилуй боже, что там взорвалось
И понеслось средь хаоса и пыла,
Чтоб для меня тепло твоих волос
Дворовая скамейка сохранила.

И облекал в материю базон
Частицы, проносившиеся рядом,
Чтобы летели листья на газон
Перед усталым, полусонным взглядом.

Командиры

Не в гулких коридорах
Подвальных этажей,
Не на глухих просторах
Колючих рубежей.

Давно кожанки эти
Смешались с грудой тел,
Когда мятежный ветер
Над крепостью свистел.

Там и полёг когда-то
Ослепший комсостав,
На красном льду Кронштадта
В метели заплутав.

Блок

Четвёртый день метель кружилась
Над воем обречённых псов,
А ночью Вырубова снилась
И гулкий камеры засов.

Ты помнишь, шелест манифестов,
Штыков встревоженную сталь,
Когда в присутственное место
Спешил усталый секретарь.

Бранили Гришку в кабинете,
И кто тогда подозревал,
Куда ведут допросы эти,
В какой разбрызганный подвал.

Ещё к отечеству любовью
Гневилась каждая строка,
Ещё блевотиной и кровью
Полы не хлюпали в ЧК.

От ленточки стенографистки
Ещё не потянулась нить
В метель без права переписки,
И в смерть без права хоронить.

И пусть судьба тебя хранила
От этих чрезвычайных мер,
Перо обмакивать в чернила
Ты и для лучшего умел.

…И вот опять в упрямом снеге
От Пряжки и до Моховой
Бреди в мороку редколлегий
Литературы мировой.

В холодный улей заседаний,
В гуденье истин прописных —
Вдоль уходящих в Лету зданий,
Где вонь в подъездах ледяных.

И ветер над столицей хмурой
Разносит с вьюгой эту вонь,
И мировой литературой
В буржуйках теплится огонь.

Вальс

Воздушно, наивно и кротко.
Как счастья девичьего всхлип,
Когда показалась пролётка
Вдали зеленеющих лип.

Беспечно, прозрачно, далёко…
Как облако в чистом пруду.
Как пряди над строчками Блока
В каком-нибудь зыбком саду.

Я слышу — шуршат по паркету
В счастливом порыве шелка;
Последнее мирное лето
Флиртует и шутит пока.

Как будто сквозь горечь опалы,
Сквозь хаос и дым мятежа
Последние, лёгкие пары
Ко мне долетают, кружа.

Глухово

В телогрейке, с работы, нестойко
Ты в потёмках плетёшься в село,
Не коснулась тебя перестройка,
Ускоренье тебя обошло.

Промычало тебе бездорожье,
Просвистела российская ширь,
Что заоблачно Царствие Божье,
А изгнанье — тоска и пустырь.

Снова с ветром встречается ветер,
За смурным разрастаясь столом.
Так и в рай ты войдёшь, не заметив,
Бормоча свой бессвязный псалом.

Нелётная погода

Опять, опять перевернись.
Уже который час не спится.
Метель метёт. Уходит жизнь.
Встают и исчезают лица.

У ночи очертаний нет.
И не садятся самолёты.
И слился хор далёких лет,
В усердьи детском глядя в ноты.

В одном усилье тянут все
Самозабвенно и негромко,
Или на взлётной полосе
Свистит и стелется позёмка.

И вьюга бьётся о стекло,
Как страсть бессильная в разлуке,
А сердце словно затекло
От неподвижности и скуки.

До рейса так и доживём
В полутревоге, полудрёме,
Ворочаясь в краю чужом
И на чужом аэродроме.

Восток

Где томится веками
Раскаленный Восток,
Только солнце и камень,
Только мертвый песок.

Как мольба без ответа
Из тоски мировой,
С высоты минарета
Изнывающий вой.

И дыханье пустыни,
Как изгнанья печать,
Чтоб забыть о гордыне
И по раю скучать.

Над Невой

Бывает, жизни жаль немного:
Уже свободная река
Бежит и всё острей тревога,
Нежней и ближе облака.

Когда над ярким парапетом
Стоишь с открытой головой,
И обдаёт летящим светом
Студёный ветер над Невой.

И по искрящимся кварталам
Под беспощадною весной
Бежишь с прозреньем запоздалым
О жизни свежей и сквозной.

Пока твоя необратимо
Бессильно тает вдалеке
Последней серой, грузной льдиной
На обновившейся реке.

Ёжик

Средь вечереющих дорожек,
Когда сгуститься тьма спешит,
Порой в сторонке глупый ёжик
В траве проворно прошуршит.

На звук живой два шага сделай,
Всмотрись получше – вот и он,
Свернувшийся комочек серый,
Застыл, притих, насторожён.

Прости, мне Господи, плутанья
И дни слепые — в этот миг
Благодарю существованье
И не жалею, что возник.

Когда он в иглы брюшко прячет,
Вся жизнь моя, склонясь над ним,
Опять смеётся, любит, плачет
Над смертным всем, над всем живым.

Утро

Не всегда был злым и веским
Этот лысый господин…
Если утро встретить не с кем,
Налегке пройдись один.

Вот он — в простенькой рубашке
Бродит у Москва-реки,
Обрывает у ромашки
И бросает лепестки.

Потому, что резко утром
Пахнет юностью река,
И на волнах перламутром
Отливают облака.

И на площади вокзальной
Ярче зелень и гранит,
Где машины поливальной
Веер брызгами кропит.

Далеко — на пальцах перстни,
Деньги, слава и посты —
И под свист счастливой песни
Утром улицы чисты.

Домой

(Брату Саше)

Я ещё по тропинке притоптано твёрдой,
По сырому снежку в подмосковном лесу
До заветной калитки со старой щеколдой
Драгоценную нежность свою донесу.

И воспряну в призыве окрестного мая
Там, где к столику лист прошлогодний налип,
Где, безумьем грозя и сердца надрывая,
Разливается запах проснувшихся лип.

Доберусь по затишью с улыбкой неловкой
В отдыхающем воздухе светло пустом
До опавших берёз с бельевою верёвкой
И собаки навстречу с неуёмным хвостом.

* * *

Как это до боли знакомо:
Поваленный серый забор,
Развалины финского дома,
Какой-то строительный сор.

Осколки стекла и щебёнка,
И крыши корявая жесть;
Всё кажется, голос ребёнка
Откуда-то слышится здесь.

Не плач, одинокий ребёнок,
Над вихрем умчавшихся дней,
Вот маленький твой оленёнок
На коврике между камней.

Вот дверка от детского шкапа,
Не тронута веком почти;
А где твои мама и папа,
Прости, я не знаю, прости…

Как быстро и верно темнеет,
Скрывая от глаз кирпичи;
Лишь пылью пронзительно веет
В пустынной и тёмной ночи.

Изображение: Гарри Гордон «Поезд ушел»

Читайте также: