Духовная культура и историчность

Мы можем осознавать историчность, находясь в её цикле, который и есть жизнь, и отказываться от нее — впадая в безвременье. Но все происходящее в нашей жизни мы делим на то, что относится к вечному или бренному. Культура играет роль резистора из духовного переживания вселенских образов в материальную сферу чувственности; если культура начинается от последнего, то она тлеет в вехах истории. Бездуховная культура не находится в значимой плоскости истории, в ее лимфатической длительности, а является ее шлаком. Специфика откровения культуры должна происходить вне системности и историчности, даже если историчность запечатлевает первую. Духовная культура — это притяжение к другому, ирреальному, но не через обезображивание. Духовная культура пробивает дыру в нормальности, не нарушая при этом человеческого естества. Творческое состояние культуры отражает смысл человеческого усилия в поиске своего смысла, отвлечения от обыденного, расширяя границы души и приближая его к Творцу («…Истина сделает вас свободными» – Инн. 8:32).

Говоря просто о культуре, даже если она возвышенная, – она в конечном итоге становится обыденностью — от неизбежности земного бытия. Под возвышенной культурой я понимаю творческое влияние, смысл которого находится вне времени, даже если он затрагивает какую-то конкретную эпоху. Это — выражение человека и его личности, взаимодействие с системностью и попытка ее обойти, конфликт с последней (но не безучастие). Роль такой культуры – вводить в движение человеческую душу, приводя ее в состояния критического отношения к действительности, более осмысленному пониманию, детерменированию. Мы можем определять культуру как комплекс знаний с точки зрения теории культуры, типологии.

Духовная культура чаще всего находится вне всякой системности; это прежде всего религиозная культура. Для Н. Бердяева культура «по глубочайшей своей сущности и по религиозному своему смыслу есть великая неудача» (Бердяев Н.А. Смысл творчества. Философия творчества, культуры и искусства. М., 1994. С. 299). Неудача, подобная ощущению себя в мире сына человеческого, которому негде укрыться, но вместе с этим он призван нести высокое. Н. Бердяев противопоставляет богообщение религии, — культу, который ввергает в системность, лишая человека его индивидуальности.

Бесконечность в человеческом бытии рождается через воплотившееся Слово. Подобно тому, как Слово воплотилось в человеке, — она, то есть бесконечность, создает действие соединения божественного и человеческого в перспективе историчности, поражая своим мигом появления. Дух человека существует вне историчности, но историчность его запечатлевает. Мы можем характеризовать наш мир, временное пространство, в котором проходят события, человеческую жизнь – как мир чувственный, – рассматривая сторону целостного мира, отдельную от духовной реальности, в виде положения, которую обозначил Шлегель (последний возникает в результате оторванности от Абсюлюта). У Шлегеля его чувственный мир не есть чувственное восприятие истории и чувственное восприятие как таковое. В широком смысле чувственная реальность является иллюзией в том смысле, что она существует утопически сама для себя. Она становится неким вместилищем идей, лишенных оснований, ими могут быть в том числе чувственная вера в Бога, религиозность. В действительности мы можем наблюдать самые разные явления: от массовой культуры, заканчивая семиотическими символами, впечатлениями от идей и смыслов, заключенных в материю вещей или разума, существующих просто как необходимость, как некая данность, — всем тем, в чем нуждается человеческая природа мыслей и чувств: в преобразованиях, смерти, воскрешении. Подобно тому, как сменяются времена года: опавшая листва уходит в грязь, а после зимы — наступает оттепель. Так и циклы социального и исторического времени воспроизводят законы природы. Однако Шлегель не затрагивал все человеческое бытие в его историчности и социокультурном плане как чувственное и отделимое. В действительности же — все бытие вне Творца — иллюзорно. Оно не существует, потому что оно предопределяет само себя верой в то, что не существует.

Сама по себе идея атеизма о восприятии реальности «здесь и сейчас» воспринимает объективизм, но исключает при этом внутренние переживания и относительность вещей, принимая за абсолют свой скепсис, или точнее свою чувственную природу.

И почему можно утверждать, что бытие вне Творца — иллюзорно? Потому что в динамике истории любая физиологическая особенность — статична, она останавливается; и даже эмпирический опыт, который может быть примером развития человеческого опыта, подпадает зачастую под сомнение. В конечном итоге, как писал Ф. Энгельс: «Вечные законы природы также превращаются все более и более в исторические законы» (Ф. Энгельс. К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., Т. 20, с. 553.) Современное общество лишается духовной культуры, не потому что оно в ней не нуждается, но потому что историчность движется в направлении развития, эволюционирования природы человека, – в этом смысле атеистический концепт оправдывает себя, но только в своей историчности.

Отвергая духовную природу, цивилизационный прогресс движется к расширению внешних антропологических свойств, а не разума, существующего в измерении духа. Под последним, в контексте данной темы, я понимаю осознание историчности, ее многомерности: явления, которые появляются внутри и вне её. Используя одну сторону фиктивной веры (находящейся в плоскости чувственной картины), атеизм создал некие нормативы понимание религиозных символов и проявлений веры, ставших мифологией за счет своего положения во внешнем мире (профанации, грубого язычества, лицемерия), но главное — относительно главенствующей методологии, интерпретирующей человеческую жизнь.

Материалистическое сознание основывается на потребности как причине, а не на причине как возможности. Для появления какого-то прибора нужна была причина — ее создать, а значит была утилитарная потребность или научный интерес; в этом отношении религиозность любого ученого рассматривается таким осознанием как побочный эффект. Дух же находится над историчностью, последняя (историчность) определяется таким сознанием, но не находится в его тисках, – в историчности раскрывается вся возможность человеческой воли. Однако было бы ошибочно полагать, что эта воля, то есть материалистичное сознание, определяет смысл человеческой жизни, — параллельно любым материальным процессам происходят духовные процессы, которые могут существовать в мире, но не только для внешнего мира. Подобно этому духовная культура сложно определима внешними критериями традиционных методологий, разве что за исключением религиозных; но и здесь, при распаде религиозности и обложении ее клеймами, представителями атеизма, за собственную мнимость, возникает бездна гордыни — дани кумирам и обычаям, которые существуют в чувственном опыте религиозных людей.

Духовная культура — это идея мысли, которая может быть запечатлена в различных формах, если же этой идеи нет — это культура обыденного. В данном случае мы можем взять Евангелие, которое является текстологическим примером облачения духовной идеи в текст. Божественное или его осмысление создает отпечаток в историческом времени, – не участвуя в нем напрямую, оно меняет его, если не сразу, то в будущем. Обыденная культура – это статика, которая основана на человеческих поведениях во времени. Нигилистическая, культура разложения – извращает человеческий образ, пытаясь только подражать духовной культуре. Культура духа возвращает к вечному, начальному, даже если она стирает настоящее, тогда как примитивная культура – только стирает границы, не думая о последствиях. В этом смысле последняя является в своем роде тьмой, разрушающей мир, после которой должен появляться свет.

Интеллектуальное художественное искусство воздействует на реальность, меняя время, но оно обусловлено своим временем, при том, что оно может иметь метафизические свойства; пример — черный квадрат Малевича, который обнулил действительность, ее старую систему образов. Русская религиозно-философская культура прошлого столетия находилось в зависимости от своего времени (Н. Бердяев, В. Соловьев и др.), но в то же время эта культура не осталась в вехах истории за счет того, что она затрагивала смыслы, неподвластные истории. Для Л. Выготского: «Изучать исторически что-либо — значит изучать в движении».

В данном случае история может становится системой для манипуляций и пропаганды, если смыслы, которые в ней затрагиваются — ложные (ложные с точки зрения их претензии возвышаться над временем). Примером тому может быть культура исторического события, где главенствует роль человеческого подвига, а не души, а так же влияние события на историю, а не на сферу духа. Пример тому – эксплуатация идеи победы во Второй мировой войне. Язычество меняет человеческую природу, но только в области чувственного, – в том, что она формирует сама для своей истории (и для самой себя).

Материалистическое сознание рассматривает человека и его роль относительно мира исключительно в самом мире как его часть. «Но существеннейшей и ближайшей основой человеческого мышления является как раз изменение природы человеком, а не одна природа как таковая, и разум человека развивался соответственно тому, как человек научался изменять природу» (К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 20, с. 545). Данную особенность человеческой психики можно понимать как функцию, связанную со стремлением к познанию. Которую можно, с одной стороны, расценивать как форму бытия, определяющей развитие человечества; с другой — понимать как подавленное или нереализованное состояние Творца в человечестве, без конечной цели, даже если они расширены до рамок относительности любой методологии познания (на чем основывается современный атеизм). Развенчивание данной формы мышления происходит путем понимания относительности самих целей атеизма. По сути, мы имеем развитую натуралистическую картину мира, жизнь в рамках законов природы с методологией, через которую определяется смысл жизни как таковой. Последнее не является конечной целью, – в данном случае мы имеем дело скорее с желанием реализации природы, которая должна расшириться до самой высокой степени — подчинения себе самой себя (включая окружающий мир).

Внешний человек одержим жаждой реализации себя для дальнейшего запечатления себя в истории, в противовес желанию реализации божественного во внешнем («да будет воля Твоя и на земле, как на небе» – Лук. 11:2). «Системность чревата историчностью, как и вторая первой…» (И. П. Смирнов. Лотмановский сборник 2, с. 16). В этих условиях и нигилизм — является лишь временной реакцией на системность, который так же находится в парадигме чувственного мира. Личность рождается через развитие индивидуализма духа; та же личность, которая взращивает себя на эгоизме обрекает себя быть частью «общего», сама того не осознавая. У Г. Белинского «общее — это палач человеческой индивидуальности, оно опутало ее страшными узами» (Белинский В.Г. Письма, т. II, стр. 159). Для М. Бакунина, русского революционера и мыслителя, личность не может быть личностью, если она не бессмертна и не несет в себе вечного.

Российская политическая интеллигенция боится быть религиозной, быть индивидуальной. Избегая православного традиционализма, она склоняется в западному христианскому духу, или создает симбиоз политико-религиозного образа жизни, оправдывающего человеческое начало, с его пороками, волеизъявлениями. Или наоборот, хочет быть «своей», надевая на себя большой крест, оставаясь при этом политично или мировоззренчески чужеродной.

Почему идея народничества часто шла врозь идеи так называемой элиты? Первая является собой нераскрытый потенциал, из которого может родится гений, но при условии, что и само народничество может обуславливать идею индивидуализма. Социолог П. Лавров называл интеллигентом человека с новаторскими идеями в любой сфере, которые могут произвести общественную и духовную революцию. Противоположные им – «культурные животные», – то есть люди из мира культуры, философии, науки, религии, которые не могут мыслить не так, как мыслят остальные; которые мыслят тривиальными идеями. Под это определение подходят и многие современные либералы, деятели культуры и пр. Если с системными «патриотами», людьми, которые будут «своими» при любом режиме и времени, все понятно, то либералы делают вид, что они отличаются чем-то во взглядах, – используя свою политическую позицию как визитную карточку.

Образ высокой культуры выхолащивается, одна часть общества грезит исторической ценностью художественной литературы, параллельно ей создается монстр «критической мысли», идущего в ногу со временем и историей (с отрицанием последней). Современный атеизм вульгарно сравнивает духовную культуру с высокой или условно высокой культурой, используя в своем вооружении методологию мифологизирования. Отрицая миф, атеизм сам мифологизирует все, что не соответствует его природе. С одной стороны в этом есть принцип следования своей идеологии, с другой — напыщенная элитарность, подобная той, которая есть у «дикарей высшей культуры». Такая культура является в настоящем не культурой прошлого, не обязательно чужой, но культурой регрессивного доминирования, культа личности.

Человек в бездуховной среде становится царем и богом, – это право заслуженной номенклатуры, право быть выше. Данное право не основывается ни на чем, кроме заслуг в системности, внешних атрибутах, культа личности. По сути, это все та же прослойка потенциального «правящего» системного класса. Российская интеллигенция лишилась исключительности в вечном, но захотела сделать бессмертными свои тела, идеи, существующие только за счет проявления несогласия времени, режимам. Мы оказались в лабиринте чувственного, иллюзорного мира со всеми принципами, существовавшими при крепостном праве. Власть историчности противоположна свободе духа культуры. Сама по себе историчность может аккумулировать в себе все, что создается внутри неё, то есть внутри мира, в том числе власть. Дух находится над историчностью («Царство мое не от мира сего» – Инн. 18:36) — не потому что он не влияет на мировые процессы и сам мир, но потому что он от нее не зависит. Напротив, все оторванное от духовного, если не мимикрирует под него, то раскрывает менее значимую сторону разума.

Духовная культура – все, что приближено к смыслам и тайнам Бога, даже если это не обозначается явно. Даже если затрагивается малая толика того в истории, в чем было божественное вмешательство, – свет чего может распространяться на века. Культура должна находится над историческими процессами и затрагивать глубинную жизнь человека и человечества, делая их если не лучше, то затрагивая проблему. Культура в высоком замысле своих творческих проявлений не должна носить заказной характер, характер одобрения. Культура не должна делать лучше человека, она должна раскрывать для него то, что выше самого человека; а последний сам будет решать, как выстраивать свою внутреннюю вселенную. Проблема культуры в русском пространстве в том, что она лишена самостоятельности – она ориентируется на Запад, или регрессивно отправляется в недра истории за поисками «нетленного», но умершего. Она предопределена законами истории, которые создавались государством, человеческим эгоизмом. Такая культура, или пространство культуры, в котором возникают те или иные культурные процессы существуют в относительности человеческих понятий, регулирующих её. В противном случае мы видим антропологический процесс: от обнажения тела, до иллюстрации падения человека, раскрытия его животной сущности. Духовная культура не детерминирует реальность, но отсылает к тому, что не обязательно будет существовать завтра в истории. Это критическая сторона, — творчество, которое создается ради идеи, существующей вне времени. А любая вневременная идея не может существовать вне Бога.

Визуальная культура менее духовна, но в то же время она может быть сверхчувственной, – примером тому служат иконы – символы чувственного, иллюзорного мира, которые по своей методологии (их творцов) создают «окно» в мир духовный. Культура, построенная на идее и смысле, через которые преображается душа или разум, почти всегда выражается через слово. Метафизическое значение слова — изначально связано с «идеей», «смыслом», которое рождается в нас, – как и само слово «логос» имеет те же определения. Иконическое изображение в его религиозно-прикладном значении гиперболизирует системность и использует, подобно атеизму, все возможности для утверждения чувственного. Религиозная живопись в еврейской дохристианской традиции, существовавшая до икон, в которой изображались животные, ангелы не использовалась как объект для почитания и проводник в высшие реальности через молитву. Слово лишено визуальной стороны, оно может переводить на образы и отсылать к смыслам, подобно изображению, побуждать к действию, но если слово может давать как высокий смысл, так и чувственное, визуальное же ограничивается только чувственным или интеллектуальным. В этом отношении смысл может предшествовать пониманию; как говорил Христос: «Вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах» (Мк. 4:11).

Иначе говоря, слово может передавать идеи и тайны, которые могут находится за пределами чувственного опыта. Изобразительное искусство почти всегда использует систему символов и знаков, которые существуют в природе. Слово отсылает к тому, что еще не было создано в мире, – к тому, что не познала человеческая душа, но, связанная с духовными причинами, оно может создавать эти самые причины, находясь в динамике духа. Изображение может быть так же динамично, но лишь в истории, оно служит проводником во времени, и, подкрепленное словом, может, создавать общие смыслы. Но это вовсе не оправдывает методологию переноса невидимого на внешнее, – как в случае с иконами. Ранее, как я уже говорил, идеи, ограниченные системностью, которым отведена определенная роль в истории (как с памятью о значимых событиях), превращаются в язычество, если они переводятся в ранг божественного. По сути, мы находимся в плену у того, что имеет значение для самих людей, – что они выдают за возвышенное.

Законы истории и мира могут быть такими же естественными, как и законы духа, но могут быть и ложными. Когда закон пресекает обезображивание человеческой природы – он действует в соответствии с Божьим замыслом о сотворении человека, естественного положения вещей в человеческих отношениях. Но в то же время, когда закон разрешает последнее, приводя примеры с борьбой с инакомыслием – он становится манипуляцией. Проблема культуры в христианских цивилизациях заключается в создании иллюзорного, которое было переведено в сакральное. И если другие культуры, например, языческие, создают мифологию во временном пространстве истории мира, то христианство исходит из вечного источника жизни — писаний, в которых природа мира преодолевается и находится над всякой историчностью.

С другой стороны культура в разных ее проявлениях создает осознанность переживания человеческого бытия, которая может переводить человека в еще более возвышенные состояния. Сюда можно отнести игру со временем Рене Магритта, и других мастеров метафор в живописи. Русских авангардистов, которые так же создавали многомерное ощущение реальности и времени. Или же классическая музыка, или любая другая, которая создает искусство, – которая затрагивает струны души, служа человеку в его жизненных целях и задачах. Такое искусство не иллюзорно, потому что оно не претендует на роль вечного, – того, к чему оно не относится, даже если оно раскрывает всю глубину законов времени и природы.

Основная проблема культуры – это подмена, начиная от самых незначительных примеров, – в эмоциональной культуре – подмена доброго злым, в более сложном – подмена божественного человеческим. Это соответствует сути системности, которая создает время стереотипов, слепой веры, ценностей, изменяя или настраивая чувственную природу человека в соответствии с ее законами. Задача культуры – освободить человечество, но не освободить его от законов нравственности, а от того, что мешает ему приходить к Богу. История породила извращенную религиозность с ее лицемерием и внешними ритуалами, типичными для любых других культов одинаковыми манерами поведения, речи, программами, которые используют систему символов в своих целях. Даже нигилистические процессы в культуре связаны с естественными законами природы. Самые неизменные культурные акты, которые могут называться культурой только ограниченным количеством людей, направлены на разрушение и извращение того, что несет в себе проблему. Там где существует проблема может проявится как добро и зло, которые затрагивают один и тот же смысл, но действуют по разным законам и для разных целей, но изначальная причина создает и то и другое. Культура может менять действительность, создавать новые реальности, преобразуя разные уровни человеческого бытия, в том числе эмоционального, делая его более сложным, духовным (или наоборот). Отличие такой культуры, то есть преобразующей, от догмы в том, что она прозрачна и свободна, – она не обязывает верить в себя, и может мотивировать человека на создание чего-то иного, отличного от нее.

В сознании творящего человека, создающего культуру, не должен висеть дамоклов меч, приводящий его в состояние трусости. Любые значимые вещи в культуре появляются через внутренний подвиг. Системность создает ограничения и карательные режимы для того, чтобы запрещать любые действия, связанные с опровержением претензии первой на самое значимое. Духовная культура не может создаваться под ожидания других людей.

Говоря о системности, образ ложного юродивого – яркий ее пример, – человек с душевными отклонениями, противоположный образу подлинного юродивого, который намеренно хочет быть асоциальным, нелепым; – первый может быть оправдан церковью при различных действиях, даже если он действительно безумен, но только в случае если он не идет против традиционных обычаев и догмы. Ложного юродивого можно сравнить с негодяем, который оправдывает себя после совершения своих злодеяний, пытаясь казаться внесистемным человеком, душевно раненным каким-либо событием в его жизни. Н. Бердяев и другие русские религиозные мыслители, которые выступали за свободу божественного в человеке, создавали образ некого интеллигентного юродивого, который и может считаться нормальным для большинства, но в то же время который нарушает принцип нормальности, за счет следования своим ценностям и преданности идее. Различие последнего от фанатизма заключается в осознании другого человека как ценности и отношение к нему (безусловно с соотнесением собственных ценностей), следование разуму, а не слепой идее или чужим ожиданиям.

Культура, а точнее культурное пространство, подобно природе человека, может быть дуалистичным. Мы ввергаем себя в бремя времени, когда начинаем переводить высшее невидимое на язык внешнего, искажая тем самым первое. В этом случае мы начинаем сакрализовать материальное и преходящее, замыкая себя в историчности. Духовная культура – это прежде всего поиск Бога в самом себе, ибо во времени, где так же есть и внешний мир может сокрываться незримое, но без невидимого зрения и обрезанного сердца будет виден только мир материальный. Слова Христа «да будет воля Твоя и на земле, как на небе» затрагивает и сферу творчества в том числе, – она несет в себе начало Слово, которое было в начале сотворения мира, и которое будет в конце времени, – смысл, сокрытый в невидимом, освящающий этот мир во всем своем многообразии, и присоединяющее к себе все, что к нему приближает, даже если последнее внешне невообразимо с привычными нормами.

Нарушение заповеди «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли» (Исх. 20:4), которое было сказано в контексте почитания божественного, а не изображения как такового, – привело к нарушению и духовного, и творческого потенциала. Духовная культура, которая затрагивает смыслы, находящихся над обыденностью, во многом языческая — она сакрализовала творение, наделив его божественными свойствами. Под творением может пониматься не только видимый объект, но и мысль, идея, которые являются проекций природы человека. Образ лестницы Иакова отличается от любого мифологического образа тем, что первый имеет духовный смысл, или смысл интеллектуальный, который распространяется на все, в том числе природу человека. Любой миф создается как метафора, нарушающая при этом естественный порядок вещей; и, если подлинное духовное использует язык метафор и символов — оно не нарушает природы, даже если возвышается над ней, о чем было сказано ранее на других примерах.

Таким образом, мы возвращаемся к тому, что служит божественному замыслу, который может раскрываться на основных постулатах и положениях Танаха и Евангелия, – понимании времени, человеческой природы, общества, вечности. Но не в виде прописных истин, а в любой другой форме, где будет содержаться суть первого. Задача духовной культуры — вывести человека из историчности, но не в бездну, а в другие измерения, в которых раскрывается другие стороны бытия и человеческого предназначения.

Источник

Читайте также:

  • Поделиться: