11.04.2020
Знаки культуры

«Жизнь в театре» Давида Мэмета в БДТ: история одного перевода и несбывшейся постановки

Несбывшаяся постановка

Каким образом оказались переплетены судьбы знаменитого американского драматурга и сценариста, деятелей ленинградского литературного андеграунда 70-х годов и художественного руководителя одного из самых успешных советских театров? Очень просто. В начале был — текст. Текст и, само собой, пьесы на английском языке. И хотя в результате спектакль на советской сцене так и не появился, история его перевода на русский заслуживает отдельного разговора и, возможно, исследовательского интереса тех, кто считает основной чертой ленинградской «второй культуры» театрализованность жизни и некую богемность восприятия событий.

Как в любом драматургическом произведении перед нами несколько действующих лиц (точнее — две пары персонажей), существующих в различных, но параллельных пространственно-временных пластах, в предельной тесноте совпадений, случайностей и знакомств. Первый герой — Автор. Он умён, талантлив, и его именем со временем даже нарекут разновидность комедии — «маметианская»: с утончённой языковой игрой и чётким ритмом, который делает импровизацию совершенно невозможной для актёров, а также особенным «барочным» образом реальности. Давид Мэмет (род. 1947), нашего Автора зовут именно так, к 1978 году уже вполне состоявшийся чикагский драматург, создавший ряд выдающихся текстов: The Dark Variations (1972), American Buffalo (1975) и, конечно, Life in the Theatre (1977), или Жизнь в театре — безумно смешную пародийную автобиографию в 26 сценах.

Автор жить не может без сцены и, как иногда признаётся, начал писать пьесы, чтобы научить своих студентов играть. То есть он не только практик, но и теоретик театрального искусства. Кроме всего прочего, Мэмет увлечён русским театром ХХ века (не обошлось, конечно, и без чеховского следа), но не боится критически подходить к авторитетам, постоянно споря с ними. Нетрудно заметить, что «Жизнь в театре» — это очевидная отсылка к книге Константина Станиславского «Моя жизнь в искусстве» (1924), которая конечно же зачитана Автором от корки до корки. Как он сам многократно признаётся, он рос на книгах о сценическом искусстве, заглатывая всё написанное самим Станиславским и о нём, а также труды учеников и продолжателей идей мэтра: Евгения Вахтангова, Всеволода Мейерхольда, Владимира Немировича-Данченко и Георгия Товстоногова.

Книга последнего «О профессии режиссёра» (1967) во многом вдохновила Мэмета на построение его личных теоретических концеций, особенно когда он перешёл от сугубо театральных пьес к написанию сценариев фильмов и киноадаптациям собственных произведений. В предисловии знакомого всем современным сценаристам учебнике On Directing Film Автор цитирует Товстоногова: режиссёр должен хорошо понимать, что значит та или иная сцена, и ставить именно это, а не впадать в соблазн визуальных эффектов. Тогда и только тогда он будет выполнять работу и за автора, и за зрителя.

Несомненно, Георгий Товстоногов (1915–1928) — безусловный авторитет для Автора. А в нашей импровизированной пьесе он же — второе действующее лицо, не менее значительное, чем, собственно, американский драматург. Назовём его Мэтром вслед за французской театральной традицией — metteur en scène. И напомним, что главным режиссёром и художественным руководителем ленинградского Большого драматического театра, который теперь носит его имя, Товстоногов стал в 1956 году, во времена самого настоящего упадка. Буквально за пару лет ему удаётся превратить аутсайдера театральной жизни в первую сцену страны, которая, прежде всего, является более чем успешной в экономическом и эстетическом плане. Возможно, фактором бешеной популярности БДТ была стратегия — «быть ближе к народу», не впадая в пошлость. То есть Товстоногову удалось создать, практически с нуля, поистине народный театр, интересный и массам трудящихся, и избалованной интеллигентной публике.

Он как заслуженный деятель искусства СССР, конечно, часто ездит за границу — и с гастролями, и в образовательных целях. Предположительно в 1978 году происходит знаменательная личная встреча Мэтра с Автором, когда Товстоногов в составе советской делегации знакомится с театральной жизнью США, смотрит «Жизнь в театре» и остаётся в восторге. В качестве признательности за похвалу Мэмет совершенно безвозмездно и без всяких взносов за лицензию дарит оригинальный текст Товстоногову для постановки на Малой сцене БДТ, которая изначально предусматривала разного рода эксперименты. Именно так пьеса попала в СССР и, видимо, некоторое время пролежала в столе у Мэтра без движения, пока его правая рука, легендарный завлит БДТ, Дина Морисовна Шварц, внесценический персонаж, не принесла текст домой.

Что же, самый подходящий момент выйти на сцену второй паре действующих лиц: художников слова из ленинградской богемы, Поэту и Поэтессе (она же Китайская принцесса, по словам Мэтра), Борису Останину (род. 1946) и Елене Шварц (1948–2010), дочери Дины. Им в нашей пьесе предстоит сыграть нелёгкую, но ответственную роль переводчиков, пробующих буквально за несколько ночей превратить текст американца в понятное простому советскому зрителю действо. Поэтесса из-за работы матери фактически «провела детство в театре», в окружении легендарных актёров и режиссёров, а так как её собственные произведения о Боге, восточных религиях и необарочном визионерском восприятии реальности в СССР были обречены и никогда не печатались, время от времени, чтобы не подпасть под закон о тунеядстве, она переводила пьесы. И, даже став знаменитой и получив всевозможные литературные премии в постсоветские времена, Елена Шварц в память о старых добрых днях продолжала переводить драматургические тексты: например, к 90-летию БДТ в 2009 году она подготовила инновационный перевод шиллеровской исторической драмы «Дон Карлос», в которой стихи были изложены прозой. Именно с этого спектакля в своё время началась история театра.

Но вернёмся к основному сюжету. Как вспоминает Поэт, пьеса Мэмета «попала на перевод Лене, но та, чтобы не скучно одной было, позвала за компанию меня (я тогда увлекался театром — вернее, драматургией, и немало переводил, в основном с французского — Камю, Сартр, Ионеско, Жене), ну и согласился» [1]. Переводили сообща, несколько ночей подряд, с бутылкой водки на столе. Поэт приезжал к Поэтессе на Школьную улицу, где они, оба будучи совами, переводили до самого утра, то есть до открытия метро, пока муж Поэтессы, Евгений Вензель, неистово ревновал.

Нетрудно заметить, что текст перевода имеет некоторые неточности, ошибки, которые собирались исправить в дальнейшем, но так к ним и не вернулись. Борис Останин, отвечая на вопрос об этих ошибках, смеётся: что с нас было взять? Цыгане! Богема! Беспечные люди!

В силу определённых обстоятельств Мэтру так и не удалось поставить пьесу Автора в переводе Поэта и Поэтессы, и через несколько лет Елена Шварц сдала готовый перевод в Театральную библиотеку, откуда он пока так и не нашёл своего пути на сцену, однако «Жизнь в театре» можно было прочитать в знаменитом ленинградском самиздатовском журнале «Часы» № 43 за 1983 год, а затем, уже после смерти Поэтессы, в сборниках Театр в театре: зарубежные авангардные пьесы 1940–1970-х годов (2019) и Кто сломается первым: языковой театр (2018), в котором, что интересно, по просьбе издателя неточности были исправлены.

«Жизнь в театре» идёт на петербургских сценах совсем в другом переводе — Галины Коваленко, а наша собственная пьеса, между тем, подходит к логическому завершению. Перевод как стечение обстоятельств, перевод как приключение. Текст, перекочевавший с чикагских сцен на ленинградскую прокуренную кухню. Перевод как путешествие. И совершенно, казалось бы, нулевой результат. Жизнь в лучших традициях абсурда Беккета и Пинтера. Жизнь в театре.

Фото: Hernan Pinera

 

Примечания

[1] Воспоминания Бориса Останина цитируются по личной переписке.

Поделиться: