Под открытым небом. Как жить в гармонии с природой

Под открытым небом. Как жить в гармонии с природой / М. Торгебю; [пер. со шведск. И. Н. Петрова]. — М.: РИПОЛ классик, 2020. — 192 с.: ил. — (Art of LIfe).

Маркус был подающим надежды шведским бегуном, но в 21 год получил тяжелую травму, которая закрыла для него двери в большой спорт. Он столкнулся с нищетой и депрессией, которые вынудили его искать другие пути преодоления кризиса. И тогда он ушел в лес, чтобы жить в гармонии с природой. Обустраивая свой быт, Маркус столкнулся лицом к лицу с проблемами, от которых нас уберегает цивилизация: Как обогреть себя зимней ночью? Как запастись едой на долгие месяцы? Каково это — полагаться только на себя? Дикая природа не только закалила Маркуса, но и позволила найти ответы на главные жизненные вопросы, а вместе с этим — ощутить внутреннюю гармонию и встретиться лицом к лицу со своим истинным «я».

Маркус Торгебю

Просторы Швеции

Глава 1. Путь на природу

Для меня путешествие на природу началось, когда я, будучи двенадцати лет от роду, открыл окно своей спальни. Это было подобно откровению. Душа успокоилась, как только морозный зимний воздух коснулся моего лица. Казалось, холод приглушил тревожные мысли, не дававшие телу лежать спокойно. Он помог мне глубоко заснуть. С того дня я всегда спал с открытым окном.

За несколько лет до этого маме диагностировали рассеянный склероз, и она главным образом лежала на диване и плакала. Все произошло так быстро, что она толком не успела ничего понять; болезнь превратила ее из здорового человека в инвалида всего за несколько месяцев. С тех пор ей постоянно требовалась помощь. Мама была вынуждена обращаться за ней из-за любой ерунды, и, как ее ни печалил такой поворот судьбы, она не могла ничего с этим поделать.

Слезы почти все время текли по ее щекам, тело еле шевелилось, и она лишь грустно улыбалась, когда смотрела на меня. Она с удовольствием делала бы все сама, но не могла. Не имела сил.

В конце концов я уже не выдерживал ее плача, не хотел ни видеть, ни слышать его. Я жил в состоянии сильного внутреннего напряжения и не знал, как справляться с ним.

В школе я вроде бы как губка впитывал информацию, понимал без труда. Но стоило закончиться уроку, от нее не оставалось и следа. Она не откладывалась у меня в голове.

Казалось, она терялась где-то в недрах головы, поскольку не могла найти дорогу в ту половину, которая служила для обработки и пол­ного осмысления полученных знаний. Слишком уж узкой и непри­метной была ведущая туда тропинка. А я не знал, как расширить ее.

Вместо этого меня постоянно посещали, как мне казалось тогда, очень хорошие идеи. Они захватывали меня, брали в плен, только усугубляя ситуацию и порождая новые беспокойства.

Я перестал есть конфеты, поскольку решил, что мне надо очи­стить организм. Я не хотел нагружать его сахаром. Мне пришло в голову, что иначе я заболею, стану жирным и слабым. Порой мне снились кошмары, в которых я превращался в невероятного толстя­ка и не мог встать с кровати. Я перестал есть картошку.

Я начал ходить на швертботе и понял, как там все работало: тре­бовалось всего лишь смотреть на развевавшийся на мачте вымпел, проверять, правильно ли стоит парус, и стараться ловить ветер: просто и ясно. Я быстро научился действовать так, чтобы, лавируя между буями, добираться до финиша.

За любое призовое место в гонке участников награждали кульком зефира разных цветов. Я приходил домой с разводами соли на спаса­тельном жилете и дрожащими от усталости руками, открывал ящик белого комода из IКЕА и прятал полученный приз туда. К концу лета ящик был полон сладостей, прямо-таки просившихся в рот. Но я не по­зволял себе поддаться соблазну. От этого я чувствовал себя сильным.

Какое-то время мне нравился тяжелый рок (Rainbow, Led Zeppelin, Accept) с быстрыми гитарами, ухающим басом и странны­ми символами на обложках альбомов. Потом я начал думать, что дья­вол прятался в текстах песен и в музыке, что он мог ночью тайком пробраться мне в уши и обосноваться у меня в голове. В результате ему удалось бы завладеть моими телом и душой, превратить меня в наркомана со стеклянным взглядом и со следами от уколов на худых и белых руках. Тогда бы моя жизнь была бы кончена.

В конце концов я уже не мог спать, пока пластинки были в моей комнате; я оставлял их снаружи у двери, когда ложился в постель.

Тяжело жить с такими мыслями, когда тебе двенадцать лет и ты не можешь ими ни с кем поделиться. Я понимал, что окружающие испугаются меня, если я расскажу им, о чем думаю.

***

Я часто ходил к бабушке и дедушке после ужина. Их дом находился по соседству с нашим, и путь туда занимал всего десять секунд. И все же мне было спокойнее, если мама провожала меня взглядом, когда я выходил за порог. Я боялся темноты, и мне хотелось, чтобы она смотрела на меня в окно в течение всего моего пути. Я не осмеливался пользоваться самым коротким и быстрым путем, который шел через подвал. Идти по нему, когда там не горел свет, было выше моих сил.

Я стучал в дверь и надеялся, что бабушка откроет как можно скорее, но в любом случае успевал ощутить легкую панику, пока ее силуэт не угадывался за цветным стеклом. Я махал маме рукой, прежде чем бабушка впускала меня внутрь.

Они с дедушкой жили в доме бабушкиных родителей; дом был трехэтажный, и дедушка обшил его стены снаружи желтыми фиброцементыми панелями, когда ему надоело их постоянно красить. В подвале находились прачечная и пекарня, где бабушка и дедушка пекли хрустящие хлебцы и пшеничный хлеб несколько раз в год. Было важно, чтобы двери подвала в это время были закрытыми. Не сосчитать, сколько раз мне говорили: «Маркус, закрой дверь, иначе корка опадет внутрь и хлеб будет испорчен!» Дедушка в такие дни стоял у печи со специальной лопаткой и с закатанными рукавами, а бабушка у посыпанного мукой стола месила тесто. Оба с красными от жара лицами.

Северное море

Дедушка обычно ложился в половине девятого, а бабушка — где-то на час позднее. Я всегда поднимался в спальню вместе с дедом, когда ночевал у них. Мы молились вместе, а потом я ложился прямо посередине широкой кровати. Позже дед забирался под одеяло рядом со мной. Он совсем не сердился, когда я приходил к ним и шумел, бегая по лестнице и хлопая дверьми, и точно так же он никогда не жаловался, когда я мешал ему спать.

Дедушка мог спать где угодно: на борту судна посреди бушующего моря, на полу в кухне после ночи, проведенной за ловлей скумбрии, на диване без одеяла. Эту привычку он приобрел за годы, проведенные в Северном море.

***

На книжной полке мамы стояла серия книг об истории северных шхер. С черно-белыми фотографиями покрашенных в белый цвет деревянных рыбацких суденышек, на носу каждого из которых были написаны буквы «ГГ», означавшие «Гётеборг». С фактами о том, где они были построены, какую имели длину, какой мощностью в лошадиных силах обладали их двигатели. С фотографиями рыбаков, которые чинили свои сети и тралы. Рыбаки работали плечом к плечу командами, и каждый занимался своим делом.

Одна из таких рыбацких команд называлась «Мужское братство». На фотографии они сидят на большом неводе, подвешенном на специальной деревянной раме. Под испачканными машинным маслом хлопчатобумажными комбинезонами на них толстые свитера. Их вязали им в темные зимние месяцы жены и другие местные женщины; вязали они из пряжи, которую изготавливали из шерсти повсеместно пасущихся на близлежащих островах овец. Причем паслись овцы в любую погоду: и в проливной дождь, и в сильный ветер, отчего становились только здоровее. Подобно самим рыбакам, занимавшимся своим промыслом независимо от капризов природы.

Рыбная сеть

«Мужское братство»
«Мужское братство»

Бабушка часто сидела в подвале с включенным радио у ткацкого станка. Станок гремел так, что мы с дедом слышали его шум, находясь на кухне. С его помощью бабушка превращала лоскуты ткани в большие половики и покрывала ими пол в доме; порой для этих целей она разрывала белые простыни, на которых были вышиты буквы «АС». Они остались от моего прадеда Августа Симонссона, умершего в 1962 году. Вся жизнь этих простыней прошла на Северном море: прадед проспал на них тысячи ночей, мечтая о приятном будущем или же потея от страха, если улов оставлял желать лучшего. Другие лоскуты были голубого цвета, и их источником служили простыни, на которых мама вышила свои инициалы в молодости, еще до того, как оказалась во власти страшного недуга. Все это было вшито в половики. Они были сотканы из воспоминаний.

***

Жизнь на море была трудной. Никто не знал, что будет завтра. Мысли вроде «наверное, я не вернусь домой», «наверное, я никогда больше не увижу жену и детей» постоянно преследовали всех. Кое-кто и впрямь падал за борт и исчезал в глубине с наполненными водой сапогами, погружаясь камнем на дно. Море — прекрасное кладбище.

Умение приспособиться к опасности — важный навык для рыбака.

От него требовалось сохранять спокойствие, когда высокие волны обрушивались на непрочное суденышко, когда корпус трещал, а мотор надрывался, борясь со стихией.

По-моему, тому, кто живет в ситуации, когда с ним в любой момент может случиться большая беда, гораздо проще найти что-то по-настоящему значимое для себя. Если все опасности пропадают из жизни, возникают проблемы: медленный Интернет или небольшая вмятина на крыле автомобиля уже представляются ужасной катастрофой, а смерть кошки — страшным потрясением, из-за которого приходится брать больничный.

Бабушка рассказывала, что люди много пили во времена ее детства. Она не осмеливалась ходить по мосту, связывавшему острова Эккерё и Хеллсё, поскольку там всегда хватало подвыпивших мужиков с «шаловливыми руками». Пьянка тогда считалась нормальным делом. Кальвсунд — один из самых маленьких островов муниципалитета Эккерё. Если очень постараться, его можно пробежать из конца в конец за три минуты. Тогда на нем насчитывалось одиннадцать заведений, где продавали спиртное.

Свободная церковь и движение за трезвый образ жизни пришли на острова в начале XX века. Пасторы Миссионерского союза и пятидесятников в своих проповедях рассказывали, что жизнь куда более интересна и разнообразна, чем порой кажется. И что благочестие является способом найти путь к Богу, а алкоголь от Сатаны и прямой дорогой ведет в ад. Вера стала альтернативой пьянству, и население западного побережья Швеции активно занялось спасением своих душ. Это коснулось и моей родни.

В северных шхерах Гётеборга только немногие населенные пункты сопротивлялись данному поветрию, как, например, это было на островах Рё и Хёнё. Спустя сто лет по-прежнему в ходу истории о жителях Рё, и в детстве я ужасно боялся, когда встречался с кем-нибудь оттуда. У одного тамошнего аборигена были желтые фары на машине и взъерошенные волосы, а в уголке рта постоянно болталась сигарета.

Мой дед ловил рыбу на своем судне «Клинтон» у побережья Норвегии, и в команде хватало народу с островов из того района, а также суденышек с Хёнё и Рё. В те времена промысел прекращался по воскресеньям и в праздничные дни, поскольку этого требовала не только церковь, но и соответствующее постановление Центрального союза рыбаков западного побережья Швеции. Однако парням с острова Рё было глубоко наплевать на правила отдыха в выходные совершенно вне зависимости от того, кто их придумал. Они жили по своим собственным законам. Несколько человек из команды «Клинтона» подначивали деда, который являлся членом союза рыбаков, написать заявление на них, поскольку они ставили тралы, когда всем следовало стоять на якорях. Но он отказывался, не желая выносить сор из избы. К тому же, по его мнению, каждый мог сам решать, когда ему ловить.

Жизнь стала лучше, когда алкоголь исчез. Я рос два поколения спустя, но и во времена моего детства по воскресеньям в церкви главенствовали старики со своими историями и воспоминаниями. Именно они устанавливали моральные стандарты; условно говоря, существовали только два цвета, белый и черный, и не допускалось никаких полутонов. Сейчас я понимаю причину этого: чтобы отвести людей от зла, подобного пьянству, требовалось дать им другие, очень четко обозначенные ориентиры.

Однако в мое время жизнь на островах стала гораздо легче. И вера с ее простыми черно-белыми ответами на любые вопросы уже не была в почете.

Сам я, например, никогда не мог понять, почему, по словам стариков, игра в хоккей по воскресеньям могла привести меня в Преисподнюю.

***

Мы молились за маму, просили у Бога выздоровления для нее. Люди из прихода проводили встречи у нас дома, в течение которых они держали руки на ее теле. Казалось, даже в воздухе ощущалось напряжение, когда мы все вместе молились об ее исцелении.

Древесная абстракция

А каждый вечер я возносил собственную молитву небесам: «Господи, сделай мою маму вновь здоровой». Мне хотелось снова видеть, как она ходит; я мечтал, чтобы мы могли вместе бродить по утесам, расположенным в западной части острова Эккерё, и выходить в море, и наблюдать, как солнце опускалось там за горизонт, окрашивая небо в красный, розовый и оранжевый цвета. Но мама, казалось, только глубже утопала в диване: мышцы больше не выдерживали вес ее тела. Даже на шее они были почти не видны. Но сколь бы маленькой и легкой она ни была, все равно ее голова, увенчанная шапкой густых каштановых волос, тоже как бы тянувших ее вниз, выглядела тяжелой, когда та пыталась ее поднять.

Порой, несмотря ни на что, искра надежды на исцеление вспыхивала в ее глазах. Сам я постепенно терял веру в счастливый исход. Древо сомнения, пустив корни в моей душе, стало разрастаться все шире. И в конце концов разрушило ее полностью.

А вдруг именно из-за моего неверия Бог не захотел сделать маму здоровой?

***

Когда я вырвался из дома, все казалось куда проще. За пределами дома сомнения никогда не посещали меня, и я не чувствовал себя ущербным. Сталкиваясь с морем при купании и с ветром во время прогулок под парусом, я понял, что существовали вещи, неподвластные мне, к которым оставалось только приноравливаться. Природа оказалась своего рода школой, предметы которой нравились мне больше, чем шведский язык, математика и религия.

В расписании значились уроки: удержаться на ветке дерева высоко над землей или упасть и разбиться; подразнить парня постарше и убежать от него или получить увесистую оплеуху; плыть при больших волнах или утонуть.

В двухстах метрах от нашего дома находился маленький пруд, носивший название Анна-Юна. Каждый год мы дополнительно наполняли его водой из другого пруда, расположенного немного в стороне; необходимо было просто сделать сифон с помощью какого-нибудь шланга, который мы отыскивали на свалке или заимствовали у дедушки. Тошнота всегда подступала к горлу, когда мне приходилось отсасывать из шланга воздух. Сначала я чувствовал вкус сухой резины, а потом застоявшейся воды с привкусом птичьего дерьма.

Природа Швеции

Природа Швеции

Зимой я катался на этом пруду на коньках со своими друзьями. А летом его окружала сухая трава, которую мы поджигали. И всякий раз, когда я, стоя с зажигалкой в кармане, готовился сделать это с моим другом Фредриком, меня охватывало приятное волнение.

Однажды все это чуть не закончилось бедой. Трава тем летом была высокой и загорелась мгновенно; полуметровые языки пламени скоро заплясали над землей, накрыв луг покрывалом из густого белого дыма. Рядом стояла лодка нашего соседа Калле Пальма: это была темно-синяя пластиковая посудина без единой царапины на лакированной поверхности. Он ни разу еще не спускал ее на воду, лишь собирался навощить и покрасить дно в новый цвет.

Поднялся ветер, и огонь быстро вышел из-под контроля. И хотя Калле Пальм считался ужасно добрым человеком, было бы глупо вот так просто сжигать его имущество. Даже добряк вроде него пришел бы в бешенство.

Несколько мгновений спустя адреналин уже гулял у нас в крови. Быстро прикинув, стоило ли нам взять ответственность на себя и попытаться потушить пламя или сбежать от него и от последствий (ведь в этот раз все было по-настоящему), мы сняли джинсовые куртки и вступили в бой с пламенем. Но огонь по-прежнему приближался к лодке, а мы сражались и сражались и в конце концов заставили его капитулировать.

Правда, не обошлись без потерь и с нашей стороны. У Фредрика все лицо стало черным, и обгорели вихры. А я лишился бровей, и моя челка укоротилась на несколько сантиметров.

***

Я начал заниматься бегом, и это дело мне очень нравилось. В беге все поддавалось измерению: время, дистанция, место в забеге. Никаких мыслей о Боге и преисподней, никаких размышлений о худом мамином теле и о том, как долго еще сможет биться ее сердце.

Тренер нашей городской секции объяснял все четко и понятно. После всего лишь двух недель занятий там я пришел четвертым в моем первом чемпионате Швеции. Я был рад, конечно, но все равно не мог не испытать разочарования, поскольку не выиграл.

Я тренировался два раза в день, стремился постоянно накручивать все больше километров, достигать лучших результатов. В беге нет места для сомнений. Я обожал ощущение того, как сердце неистово билось в груди, с огромной скоростью гоняя кровь по сосудам и снабжая мои мышцы кислородом. Каждый вечер я засыпал, мечтая о следующей тренировке.

По утрам я бегал по утесам, расположенным в западной части островов Хёнё и Эккерё, вдоль берега моря с каменистой почвой. А вечером паром доставлял меня на материк, чтобы я мог тренироваться вместе с моими товарищами по секции в парке Слоттсскуген или в заповеднике Энггордсберген, находившемся по другую сторону трамвайных путей, где мы бегали по тропинкам в окружении огромных лиственных деревьев. С самой высокой точки Энггордсбергена я мог видеть Эриксбергский кран, возвышавшийся с другой стороны входа в порт Гётеборга, а за ним кусочек моря, церковь Эккерё и мост между островами Хёнё и Фотё, с которого я и мои товарищи прыгали еще до того, как его успели полностью достроить. С двадцатиметровой высоты мы летели прямо в воду, и я чувствовал себя птицей; правда, покалывание в ногах напоминало мне о трудностях приземления.

Я развивался и наращивал мускулатуру; тело быстро приобретало необходимые бегуну качества. Стоя на старте, я чувствовал себя сильным. Все зависело от меня, мне не за что было прятаться; все это напоминало выход на сцену, где свет прожектора направлен прямо на тебя, и ты знаешь, что должен показать себя во всей красе.

После нескольких лет изнурительных тренировок у меня не выдержал свод стопы. Внезапно я как бы потерял свою физическую силу, не мог бегать, карабкаться по горам и плавать под водой. Я не мог снова и снова делать то, что по-настоящему нравилось мне, заставляло мое сердце биться быстрее от восторга.

У меня не осталось ничего, что я мог бы противопоставить мрачным мыслям, когда они вернулись, ничего, чем я смог бы прикрыться как щитом и смягчить удар. И, казалось, что-то сломалось в моей голове.

Рассвет

Утро в Швеции

Поделиться: