О природе вещей потребления и цивилизации вымысла

Мир, понимаемый под миром социальных отношений и культурных символов, может не являться подлинной реальностью. Отдаление от настоящей реальности, духовной, требует постоянной (перманентной) компенсации в условной реальности, которая увеличивает запросы и их осмысление в производстве и потреблении. Таким образом, суть последней строится на постоянном воспроизведении самой себя в попытке подражания божественному, то есть бесконечному, что, в свою очередь, отражает причину мироздания, сотворенного Богом, являющего собой высший замысел, в котором главной целью является Его божественное подобие, без которых нет подлинного существования. О чем сказано в книге Екклесиаста: «Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Все вещи — в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Екклесиаст 1:7-9).

Потребность действия как потребления, кроме явной повода удовлетворения эгоизма, является причиной поддержания природы закономерности творения и воспроизводства, которое с ним связано, рассеянными в мире природы причинами, являющимися отдаленным прообразом божественного подобия, в котором заключены качества индивидуального, возможности выбора, усиления через заполненность, в том числе как потребность в полноте как конечной цели (из несовершенства в материальном), — все это есть не что иное, как неизбежная закономерность, не зависящая от реального, осознанного выбора, которая существует как данность в самой природе, созданной Богом. Иначе говоря, если бы не было в нашем мире никаких действий по возделыванию (лат. cultura — обработка, возделывание) в широком смысле этого слова, то не было бы и самого мира, в котором эволюция (в ее различных, а не представляемых человеком, вариантах) является часть предопределения. Любая вещь есть результат некого труда, который, в свою очередь, является неотъемлемой стороной существования любого развитого общества, которое существует как цивилизация с материальной, экономическое философией развития, так и с любыми другими, где труд может быть лишь ее частью. По сути, сама идея высшего предназначения в ее разных проявлениях не должна исключать идею материального развития и благосостояния, по крайней мере в общем состоянии положения вещей и отношений в мире.

В обществе можно выделить несколько типов людей: люди с религиозным типом сознания, скептики, и те, кто сомневается. Между ними всеми есть общая солидаризация, но существуют и различия — в мнении относительности чего существует иллюзия, ощущение себя. Американский психолог когнитивист Дональд Хоффман рассматривает наш мир как иллюзию, а точнее реальность, которую создает для себя человек, когда органы чувств существуют не зависимо от наших представлений, и они не должны подводить нас к тем или иным выводам, во всяком случае если смотреть на вещи объективно. В восточных учениях, где мир представляется как иллюзия, – последний не есть иллюзия в буквальном смысле, но он является таковым в отношении человеческих изобретений, в том числе разума. В этом смысле человеческая цивилизация как пространство может пониматься как некий сон. Реальности, в которых мы существуем, могут казаться над подлинной реальностью, тогда как на самом деле они выдуманы другими. Здесь возникает вопрос: относительно чего они подлинны, а относительно чего нет?

Зачастую люди рассматривают жизнь как предвестие долгого сна — рассеянной в атомах души человечества сентенции ощущения себя перед небытием, точно так же, как и в полном отсутствии себя, если речь идет о материализме — распаде себя на частицыпрекращении своего существования, которое схоже с прекращением всякой деятельности перед вхождением в сон; в этом смысле отсутствие последнего является некой разубежденностью в том, что в рамках человеческой жизни возможен временный из нее уход. Та же препозиция касательно того, что после смерти нас ничего не ждет — не будет ничего, — свидетельствует о фатализме, признанием своей беспомощности перед грядущим, и верой в нечто превосходящее обычный цикл повседневных реалий. Конечно, сторонники материализма возразят на это тем, что перед смертью человек испытывает подобные состояния и понимает это в меру общего опыта из научной картины мира. Но эта убежденность происходит только из-за веры в скептицизм, который является лишь образом жизни, и за которым стоит все та же относительность, зависимая от разных состояний людей, подтверждающих свою правоту в силу тех или иных стадий своего развития, подкрепленная условным авторитетом и телесностью, которая в понимании и дифференциации ее с духом все так же зависит от уровня развития. Говоря о мистическом восприятии, после смерти происходит ожидание воскрешения в духе в день Великого суда. В абсолютной степени последнего — подлинная жизнь начинается только после смерти, где жизнь в этом мире подобна сну, иллюзорному миру. Различия между материальным и мистическим восприятием разнится лишь в восприятии самого материального, и, если говорить о социуме, то — интересами, которыми любят апеллировать атеисты, — интересами, которые дают некое превосходство перед теми, кто отказался находится в определенных рамках общественного договора, то есть людей, мистически переживающих вечность, за счет того, что предмет обсуждения имеет непосредственное отношение к вопросам общественности и отношениям доминантности.

Общество старается создать в переизбытке внешнюю красоту, которая достигается через моду, разнообразие стилистических образов, обилие товаров потребления. Дорогие дизайнерские вещи дорогие не столько потому, что они отличаются от вещей массового производства, но за счет того, что они не воспроизводят другие, — иначе говоря, они создают видимость исключительности. Но основная суть таких вещей заключается в создании диссонанса, который нарушает замкнутость в материальном. Если вещи массового производства в обществе потребления ориентируются на увеличение степени красоты без ее осмысления, пытаясь воспроизвести то, что было сказано в самом начале — осуществить попытку подражания божественному (бесконечному), то вещи, имеющие уникальность — отрываются от этой попытки и находятся в некой неопределенности. Подобно этому и человек может испытывать разочарование от каждой купленной вещи, который с одной стороны находится вне сути самого потребления, но зависит от самих процессов. Через подобные противоречия создается антагонизм к миру вещей, и в конечном итоге возникает зависимость от другого — более сложной реальности, вещей не доступных обычному потребителю, но в конечном счете становящимися такими же массовыми за счет своего потребления. В конечном итоге все возвращаются к своей сути подражания, в бесконечной попытке осуществить замысел своего предназначения, которые связаны с человеческими факторами (индивидуальность, красота, недоступность).

Подлинная жизнь для общества потребления строится на общепринятых идеалах красоты и успешности. С одной стороны существует такое понятие, как стиль, образ, который может быть красивым, так и некрасивым, но с другой стороны так же существует идея вымышленного мира, то есть реальности, придуманной людьми. Отчасти наш мир существует в своей объективной реальности еще потому, что он не перешел в полную фазу сна, — состояние, в котором он, а точнее люди, соединен с миром природы, то есть с естественной средой. В то же время природа сна символизирует собой отражение искаженной действительности, когда тот или иной сон может содержать в себе моменты, имеющие место в реальной жизни, но так же и фантасмагорические сюжеты и образы. Можно сказать, что на данный момент общество находится в состоянии своего сна, — пытаясь удалиться от проблем действительности, вопросов своего существования, оно хочет создать для себя прекрасный сон, который будет своего рода снотворным, обезболивающим, который наделит каждого своим смыслом жизни. В этом смысле любые технологи вещей и процессов потребления является творцами реальности, в которой живут люди, — иначе говоря богами, идолами. Некоторые вещи в буквальном смысле являются таковыми в своей изначальной идее, перед своей потребительским распространением.

Идея бренда — это не только утилитарная идея, когда человек покупает ту или иную вещь за ее материальные характеристики, но и идея культа. Впрочем не вся сторона потребления, связанная с одеждой, как и с самими дизайнерами связана только с этим. На презентации своей туалетной воды японский дизайнер Yohji Yamamoto прокомментировал форму флакона следующим образом: «никто не может создать совершенство, кроме Бога, и мой флакон с неровными углами этому подтверждение». Идея дизайна в данном случае становится концептом искусства. И равно так же, как и наш мир нельзя назвать полностью подчиненным канонам чьей-то реальности, нельзя назвать и все потреблением. В этом смысле красота вещей как искусства является чем-то близким к духовному, — к тому, что носит интеллектуальный подтекст и незаурядного ощущения мира; вещь как бы аккумулирует в себе определенные ощущения, которые заложил в нее дизайнер, которые переводят из видимого в невидимое, — но в конечном итоге так же являются лишь попыткой подражания Богу. Задавая вопрос: насколько хорошо это или плохо, можно ответить — что все это так же создает вымышленную реальность, замкнутость на мире образов, идеи, концепции, если последнее не используется как случайный элемент, — то есть как нечто, чему не придается значение.

Осмысляя слова Соломона (Екклесиаста): «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем», можно прийти к выводы, что любая форма в этом мире лишь воспроизводит саму себя, и не создает ничего нового, соответствуя лишь тому или иному контексту времени, истории, или отрицая их. Отсюда возникает понимание природы самой сущности погружения в реальность, выдуманную другими людьми, — в реальность если даже не потребления, но концепта вещи как искусства. С одной стороны это делает мир разнообразнее, с другой — заключает в него сознание, если в таком идее преобладает слияние с процессами потребления и производства ради прибыли. Но опять же, отталкиваясь от последнего — ценность более дорогой вещи возрастает, а значит привязывает к себе. В некотором смысле мир потребления обречен, но в то же время он является утилитарной стороной надвещественного процесса, который связан с тем или иным состоянием человека в его времени, судьбе, и который помогает их реализовывать. Вещи в таком случае перестают быть конечным объектом, а являются причиной соотношения духовного замысла и состояния человека.

Если воспринимать потребительскую реальность как сон, то можно сказать, что она является компромиссом как для верующих, так и для атеистов. Она предлагает собой все многообразие вариантов своего применения, переживания, о чем была сказано ранее. В то же время данная реальность подчинена циклам времени нашего мира как временного проекта, и постепенно подводит к иным, более завершенным формам идей, существующим в нашем мире, близким или отдаленным от духовной жизни. В данном случае не имеется в виду широкое значение слова «духовность», но речь идет о том понимании будущности, после жизни, о котором шла речь выше, — не в самом перемещении в определенное время и место, но в сопряжении смыслов, связанных друг с другом, существующих в том числе и в нашем мире. Речь не идет о времени жизни, которое у каждого может быть свое, и проходить параллельно общей действительности, но о мире, который подчинен общей судьбе человечества, — по сути являющегося не только сферой материального, но и вместилищем различных реальностей. Мир, который возделал человек, подчинив себе природу, его ресурсы является по своей сути средой, но более точному пониманию этого слова соответствуют смыслы, создаваемые людьми, — всю закономерность явлений, видимых и невидимых. В этом смысле мы можем жить в реальности, созданной другими людьми, которые будут представлять ее по-разному, из-за общего принятия которой создается общественное мнение, значение, и в последствии — договор. Потребление, или точнее говоря реальность массового потребления является такой же выдуманной реальностью, но не просто чем-то, связанным с миром, созданным Творцом, как некое опосредование, о котором говорилось выше, но как идея замещения божественного. Потребление не классифицирует себя как противоположность чему-либо, но в то же время наделяет себя сакральными свойствами.

Потребление может быть детерминировано, то есть отделено от каких-то высоких смыслов, если затрагивать его сугубо в социокультурном в аспекте. Но оно же является предшественником к иной форме жизни цивилизованного общества — высшей степени аккумуляции замещения духовного в материальном. К этому движется общий технологический прогресс. Банально было бы утверждать, что общество потребления приведет к концу все человечество. Оно сосредотачивает в материальном разные свойства, и за счет этого преодолевает время и его законы, в то же время привнося в разные сферы жизни идею сакрализации материального. В этом смысле это стало поводом для создания роботов, которые являются продолжением простой вещи, — вещи, которая может статьи образом и подобием человека, который взял на себя функцию Бога. В этом цикле общего цивилизационного развития аспект веры в контексте религии не так уж и важен, потому что он выполняет лишь внешние функции, в том числе и функции психологической компенсации, и в каком-то смысле является такой же выдуманной реальностью.

Читайте также:

  • Поделиться: