02.05.2020
Поэзия

Глядя на серые крыши

Владимир Салимон

***

Как на параде физкультурном,
знамена ветер развевает,
он в небе голубом, лазурном,
как паруса их раздувает.

Куда, куда плывет кораблик,
гонимый ветром и волною
среди домов, заводов, фабрик,
Москвой, советскою страною?

Мне мама говорит: Мой зайчик!
А папа курит сигарету.
А у меня в руках стаканчик
с водой, вкусней которой нету.

Мы по волнам реки забвенья
плывем, плывем, беды не чая,
и таем, словно привиденья,
в лучах зари, в сиянье мая.

Мы таем, таем, таем, таем,
как старой сказки персонажи,
из поля зренья исчезаем,
как принц, принцесса, слуги, стражи.

***

Есть многое, о чем я сожалею,
о чем теперь печалюсь и тоскую,
но шапки не ломаю, не умею,
и мимолетной славы не взыскую.

Давно я позабыл о деве юной,
красавице, которой нету равных,
и не хожу с гитарой семиструнной
под окнами ее в Мытищах славных,

или в Дегунино, любимом Богом,
иль в Теплом Стане – месте знаменитом,
где у дороги кольцевой под боком
Пегас честолюбивый бил копытом,

поэты жили,
перышки скрипели
в неярком свете лампочки настольной,
а, сбившись в стаю, до утра галдели,
прельстясь шипучкой слабоалкогольной.

Я помню всех, кто заходил когда-то
в каморку на проезде Соловьином.
Блок. Брюсов. Белый. Славные ребята.
Их прах давно развеян по равнинам.

***

О райской жизни представление
у нас достаточно туманное –
вот мама, улучив мгновение,
выходит в сад, где все стеклянное.

Дождь только что прошел, и капли
дрожат на листьях позолоченных,
на свежем тесе и на пакле
цветков репейника всклокоченных.

Здесь, как в раю, считает мама,
ей нравится на даче осенью,
когда свет падает не прямо,
а косо, небо с редкой просинью.

Когда все в прошлом – яркость красок,
богатство видов, власть, могущество
и романтических развязок
над бренной жизнью преимущество.

Её любимые герои
все Чайльд-Гарольды, принцы датские,
все – люди лишние, изгои,
все сплошь Печорины и Чацкие.

***

Как на фотобумаге,
на тонкой
занавеске появится вдруг
тень пичужки, что песнею звонкой
разбудила всех спящих вокруг.

Может, это твоя Евридика,
что бежала из царства теней,
окликает, то громко, то тихо:
где же, где же ты, милый, Орфей?

Фьють да фьють – долетает из сада.
Фьють да фьють – раздается чуть свет.
Но Орфея, какая досада,
меж моих сотоварищей нет.

Нет того, кто бы мог двигать горы,
лес клонить, гнуть болотный тростник,
баламутить морские просторы,
колебать троны грозных владык.

***

В Москве на Сретенском бульваре
Надежда Крупская стоит
и, утолив свои печали,
монах на лавочке сидит.

Ну как – спросил я у монаха –
жизнь монастырская течет? –
следя за тем, как божья птаха
синица скачет взад-вперед.

Туда-сюда, как будто в клетке,
хоть в самом деле клетки нет,
есть сучья голые и ветки,
и узкий между них просвет.

Но, верно, чувствует синица,
снуя меж небом и землей,
что мир вокруг ее – темница,
застенок темный и сырой.

***

Я теперь завишу от погоды
больше, чем от сорта табака,
алкоголя, музыкальной моды,
Бабеля, Олеши, Пильняка.

Мне теперь рассказы Казакова,
Бунина и Чехова милей,
в чем, конечно, ничего дурного
нет, одно хорошее скорей.

Старость – это та же бочка меда,
что уже давно не лезет в рот,
что все приторнее год от года,
ложки дегтя в нем не достает.

***

Нужна особенная смелость.
Нет, храбрость – грудь прикрыть плечом
и три шага под выстрел сделать –
тут совершенно ни при чем.

Чтоб жить, трудиться, делать дело
отвага, доблесть, нам нужны,
пока гроза не прогремела,
весть не пришла, что спасены.

Бесстрашие необходимо,
чтоб без боязни глядя вдаль,
вдруг ощутить как нестерпимо
сжимает сердце грусть-печаль.

Красиво небо на закате.
К стеклу прильнешь холодным лбом,
и тут жена, подкравшись сзади,
уткнется в щеку теплым ртом.

Когда же не с кем поделиться
божественною красотой,
я начинаю петь, кружиться
один по комнате пустой.

***

Смотрю я на серые крыши,
как будто на море холодное,
и слышу, то громче, то тише
дыханье его полноводное.

Плывут облака. Вьются тучи.
Рыбачьи баркасы качаются.
Вдруг волны, как горные кручи,
открывши проход, расступаются.

И, посуху аки, по водам
идет с бородой, как у попика,
над городом и над народом,
так, словно спускается с облака,

неведомый миру избранник,
шагает тропинкою узкою
какой-то таинственный странник,
луной освещаемый тусклою.

Колени его обнажая,
когда на ветру развевается,
туника его золотая
мерцает и переливается.

март 2020

Поделиться:

Читайте также:

  • Интервью В.В.Бибихина программе Labvakar (Латвия), 2 марта 2001 г. Юрис Вайчунас: Вы когда-то писали, что все хорошие вещи какие-то грязные...

  • Стивен Коэн — американский историк, занимающийся историей СССР после 1917 года. В центре внимания его книги «Жизнь после ГУЛАГа: Возвращение сталинских жертв», которой...

  • *** Мир сказочный – на кончике иглы. Давайте для него очистим место, придвинем к стенам стулья и столы, чтоб ощущенья...