Казалось, что весна

***

люди, мечтавшие о революции, на фотографиях двадцатых годов
в прошлое смотрят куда-то, или это была не та революция,
которой хотелось всем, какая-то другая
наш народ не может ошибаться или живет ошибками неразумный
учится мыть руки перед едой, пользоваться зубным порошком,
а мы ему проблемы языкознания, проблемы поиска Бога, который спрятался,
чтобы не видеть нашу братско-сестринскую кровь на обочинах наших дорог,
зато дороги всё-таки отремонтировали
люди, мечтавшие о революции, ни о чем не мечтают
разве вот только академический паек и чтобы вернуться домой затемно
больше ни фонаря, ни аптеки здесь нет,
ни фонаря, ни аптеки, нет времени
люди, мечтавшие о революции, мечтают о новой революции
в империи были очень хорошие конфеты настоящий шоколад
верните их на прилавки

***

наша жизнь похожа на то, что мы думаем о ней
я покупаю в «Новой линии» брелок для ключей в форме красного сердца
ограненной бижутерии с белой надписью «Оленька», чтобы себя не потерять
чтобы мысли свои не измять, чтобы только красивыми были они
больше мне никогда не звони, и я тоже свой номер забуду
наше рождение в этой стране, что равнялось поистине чуду,
ко многому нас обязало, как штамп и медаль киевлянина,
и октябрины, и в «Линии новой» брелки,
и размытая линия жизни, и гипсовый слепок руки
я ношу это сердце кровавое в сумке своей рядом с паспортом,
пылью обрывков билетов входных на какие-то выставки,
старых жетонов различных цветов, схемой метро столицы чужой
это сердце кровавое не разобьется и трещина не пройдет
через имя «Оленька» наискосок

***

у философа постепенно отравившегося парами скипидара
твердившего терпентин отгоняет бесов смешивая его с одеколоном
ездил по приятелям и знакомым умер в поместье брата ученика
под конец отнялась рука не мог перекреститься
вспоминал харьковский поезд Жюли
против бесов антитела в крови
не выработались говорили доктора
сегодня земля сыра

Жюли водит с детьми хороводы вокруг пионерского костра
как по маслу проваливается во тьму
лицо превращается в пепел растворяется в белом дыму
проводники звенят стаканами кипятком обдают хурму
царский поезд вперед пропуская
скуки тоска мирская провинциальные города
нет не увидимся слишком наша страна горда
разводит себе на потребу агнцев
скармливает волчьему племени
нет не увидимся больше у нас нет времени

бродить средь лесов кольца на тонких пальцах носить
камнем вниз в молчаливом протесте двоеперстия соль
так ты хранишь меня средь сирени своей увядшей
сентиментально-бульварной чуши
мы могли родиться заново могли бы стать лучше
с видной статью характером добрым но твердым как сталь
вот жаль что не стали мы ими
теперь урядник посылает за родными не находят никого
как сироты подкидыши некрещеные дети
что мы будем делать на перекличке
так ты хранишь меня здесь
не разрываешь склеенные странички

как последним причастием выцветшей тканью портьер
отмененной буквой в конце так чтобы о себе в третьем лице
и чтобы ни кровинки в меле лица
чтобы цветения пыльца не смущала дух это тайна двоих
один надеется что там не просто тьма
второй(ая) ничего не отвечая смотрит в окно
за окном железнодорожное полотно
в цветах бронницкого фарфора
берет его за руку говорит мы приедем скоро

***

Туннельный эффект

1

Ничего не останется в этом бледном бреду мертвой страны, ложноклассической шали статуй,
на странице записки «нам нужно уехать» измятой,
от Петербурга, которого больше нет, хоть остается пятном на карте,
до «богомерзкого Иера», где судьба закончится в марте.
Просто такая жизнь – укладывается в строку.
Да, развлечения есть, только в смерть на своем веку
не наигрались еще, что мы знали о ней, за окошком билетных касс она стережет,
для горла советует мяту, ко лбу велит прикладывать лёд.
Словно лекари прошлого для тебя на рынке берут хинин.
Ты идешь по льду залива, кажется, что один.
Ярче тысячи солнц мирный атом страны с той стороны залива,
а когда-то казалось – главное, что красиво.
В легких воздух закончится раньше, чем распадется мир на слова,
и в небесном своем Петербурге, думая, что жива,
тень строкою, которая всё вмещает, рассыплется над Невой,
драгоценные плечи твои обнимая, венчик над головой.

2

Тем летом жили на вилле в Биаррице, тридцать лет Россия живет в тюрьме, говорили,
старые вещи просили, не может остаться она во мгле.
И город, который приснился тебе,
как чахоточный бред разночинцев, клянущих погоду, прачечной пар.
Разве можно в Россию вернуться, мотив этот слишком стар.
На пароходе «Карбо» говорят, что всё наладится скоро,
большевиков несытая свора
крови напьется и упадет на землю, но я здесь, как прежде, дремлю.
На звезды смотрю иногда, но, Россию увидеть боясь,
летней пылью Биаррица скуки смываю весеннюю грязь.
«Как бы не взяли в Москве да не перепечатали книгу
с небольшим предисловием на тему о том, как распадается Запад».
Серый осенний дождь за окном монотонно каплет.
Мир возвращается в точку отсчета и застывает в ней.
В Летнем саду одинокая статуя в сумерках всё темней.

3

Оробелочка и размахайчик – смешные зверьки, их поведут на расстрел.
Так закончится эта история грустной любви, а чего ты хотел,
засыпая в парижском таксо на рассвете холодного дня.
Нас не пустят обратно, они не узнают меня.
Мы играем в рулетку и книги читаем о разных убийствах и тайнах,
отпечатках на ручках дверных, сочетаниях звуков случайных.
Так мы ходим по кругу, где площадь Согласия рядом до Судного дня.
Нет, они нас не пустят обратно, здесь кровь холоднее меня.
У герцогини шпилька в затылке из-за наследства, мятых обложек вязь.
Рифма случайная жизней чужих по созвучию родилась.
Вот оробелочка и размахайчик – легко ли им смерть принять
и в колесе обозрения землю согреть опять.

Вор поджигает салфетку, она уже почти сожжена.
Тело холодное обнимает в слезах жена.
Хоть на заводе служить, на великой реке бурлаком.
Колокол церкви чужой снова звонит ни по ком.

***

мы собирались в кафе почти каждый вечер, говорили о жизни
пили белое полусухое, читали стихи
или во дворе собирались, пили красное сухое, от страха жизни
голос приобретал особую звонкость какую-то, столько стихотворений
прочитали, что несколько антологий можно составить неизвестных имен
мы ходили из одной локации в другую, скучали, конечно же
мнимых трагедий фарс изобретали на ровном месте
сравнивали разные виды глинтвейна
многие учились на фотографов, остальные осваивали скрапбукинг,
потому что у каждого должно быть хобби, которое больше него
а потом началась война, нет, никто здесь не ждал войны, кто-то знал, но в целом
мы привыкли к миру, летним курортам, лекциям о культуре,
концертам любимых групп, война была где-то за скобками
некоторых из нас даже забрали туда – нет, они вернулись
написали об этом стихи, романы, сборники рассказов
наверное, любой опыт можно вербализировать благодаря эффекту остранения
мы сидим на берегу вечной реки, по которой не перестают плыть пароходы с туристами,
едим свои бургеры, на войне
остались осколки, землю вспахали для новых семян, осколков
бритвы опасной след, как река
мы собирались в кафе, судачили об отсутствующих знакомых,
потому что в литературе и жизни нет хеппи-энда
поэтому я, скорее всего, не знаю, чем закончить этот текст
этот текст о любви

***

когда закончится гибридная война от крови томатной пьяна вперемешку с лимонным соком
когда Запад сольется с Востоком не перемешивая взболтать
тебе ли не знать как война разливается по венам теплом как забываешь что у тебя когда-то был дом
как все кто был тебе дорог лежат под щебенкой под обрушившимся мостом
ты почти забыла их имена твоя страна одеялом лоскутным висит во дворе по будням
никто не проходит мимо вера в людей невосстановима
в лицо грустно смотреть без посмертного грима
когда закончится гибридная война ты спросишь сколько должна не опаздывай на последний троллейбус
словно дети смотрящие в глаза в немой просьбе только не бей нас
мы еще пригодиться могли для чего-то кровь наша тепла наши истерзанные тела
на которых тестируют отравленный воздух и кремы
словно мстят за все недоказанные теоремы пропущенные школьные завтраки
всю нелюбовь в которой выжить могли все горсти земли осыпающейся прощают тебя
всё забывая надеясь веря любя

***

твоя земля качается на волнах падает в пустоту растворяется обертками едким дымом
играм в классики своим нелюбимым всё время свое посвятить
как озоновых дыр на колготках дешевый капрон
этот купол стеклянный однажды твой дом рассечет пополам
белый пластик вещей изнанка вещей паутина кровеносных сосудов
нет эту манную кашу не буду в ней комки за окном снеговики из грязного снега
я не буду есть манную кашу не сдам норматив по бегу
землю выманивая из норы мячик для пинг-понга не похожего на свои изображения Бога
нет ты всё должна доесть да здесь и осталось не так-то много
допрыгнуть до солнца и луны до неизбывного чувства вины
любимых чашек любимых конфет ничего что любили нет
куда спрятать их от посторонних глаз вот я считаю считалку свою повторяю
землю осколком копченого стекла разрезаю нет я не знаю зачем
а вдруг спросят зачем качается-качается

***

Воланд уехал из Киева, Аннушка разливает масло не на Подоле
катится по брусчатке капустная голова, из брусчатки растет трава
перебирает слова, остается, пока жива,
эта возможность выход найти с помощью верных слов
в модных кафе подают на бранч рыбаков одесских улов
устрицы мягкая плоть в лимонном соке, как в море, качается на волнах
запечатлей эту юность молчания на губах

дети играют в слова, им смешно, что от рифмы здесь что-то зависит,
в театре кукольном ржавеет ружье
трижды осечка от сырости, и забудут имя твое,
ради которого рыли туннели, строили из кирпича клейменного города
если захочешь куда-то вернуться, не возвращайся, в общем-то, никуда
детство прошло, как зарубки на двери хрущевки, что же ты так плохо ешь, совсем не растешь
мы пойдем сегодня в парк, там в траве спрятался ёж
мы достанем его из травы, посмотри, он спрятал иголки, не бойся,
(но страшно, хоть иголок и нет), он ведь не свернулся в клубок, открыл нам нутро смешное
верните его домой, оставьте в покое
сказал бы нам кто-то мудрый, но интерес детский жесток
так мы играем в слова и войну, оставляя любовь между строк

странное время, в котором сжимается всё,
словно жизней чужих нам насыпали манною кашей с добавкой
если доешь, там герои из «Ну, погоди», но прошла по ним трещина и оказалось не жалко
выбросить эти черепки и все другие, которые последовали за ними
мы гадаем на кофе из желудей, над рамками для фото пустыми,
всё еще веря, что есть ответ и он будет найден, если составить верный запрос,
отдать все свои конфеты и заколки для кос

***

у тебя не останется этой памяти хоть бы на волосок
нашатырной ватки зеленки чтобы прижечь висок
даже память нам оказывается неверна
осадок на дне так что можно не допивать до дна

у тебя не останется карт по которым исходил средневековые города
на фотографиях фон размыт даже там бесконечная суета
только ты пытаешься изобразить душевный покой довольство тем что вокруг
не заступать за линию не покидать меловый круг

у тебя не останется номеров которые отвечают на сброшенные звонки
блокнотов где вперемешку стихи и списки дел от руки
фотографий на которых вы за руки держитесь чтобы не заметил никто
проигравших билетиков беспроигрышного лото

у тебя не останется выхода только всё это раскладывать на клеенке перебирать
если сложить слова по-другому может быть заново начнется опять
эта история мы выходим из дома утром улыбаемся миру смузи клубничный пьем
заходим в сквер фотографируем уток и водоем

***

Овидий в Сарматии

Овидий в просторах пустынной земли то праздник то скорбные дни
море Черное неба черней черноплодной рябины
мертвым плодом воды вдыхать руками перебирать
сейчас ты почувствуешь воду и поплывешь а то не умеешь плавать хорош
но прежде чем он успел эти ценные труды довести до конца
император Август отправил его в нынешний город Констанца
откуда у нас чувству свободы взяться места здесь душные знаешь что умираешь
а всё равно живешь сам себе врёшь
ходишь на митинги справедливости ждешь
раны цезаря кровоточат земля здесь полна слёз
укрыта лавандой и чабрецом тем гонцом быть что вести дурные несет
гадая что в письме не свернуть ли с дороги в лес
кто умер за наши грехи кто воскрес Овидий не знает еще
холоден дом от трамвайных путей свернуть в переулок
место совсем не для этих прогулок ночных но стихи не пишутся в мирном покое
утомительная монотонность любви кровь которая для рифмы
гадания по внутренностям и молитвы но ничего не ясно пока
Овидий ставит точку почти не дрожит рука

***

хочу услышать твой голос и не могу вдруг нас никогда не было всё это приснилось мне
я не читала тебе вслух о том как Гоголь приехал в Дерпт расстались в чужой земле
словно бабочке снится что она кого-то кроме пыльцы на крыльях своих полюбить могла
но опускается на плечи ночная мгла
нам становится тесно в контурах тела нам стало темно читать
эта свобода девяностых плохая бумага печать
я не помню зачем Гоголь приехал в Дерпт помню только что денег
на поправку здоровья в письмах просил
нам некуда было уехать и оставаться на месте не было сил
я хочу услышать твой голос и слышу почти
ты говоришь еще страницу где не про боль прочти
и я нахожу что-нибудь смешное не разбирая от слёз слова
привычно читая сноску что такое ca va

***

нет мама я не хотел быть героем какой из меня герой
когда тебя приковывают наручниками к стулу заносят дубинку над головой
твое сознание находится внутри пластикового пакета
здесь не хватает воздуха здесь не хватает света
здесь не придумано слов чтобы сознаться во всем
что ты замыслил тайно в сердце своем
они говорят сквозь шум крови в висках тело могло бы перебороть страх
лишь равнодушием покорностью красных телец
кто ты когда родился по гороскопу значит Стрелец
эта видимость логики участия доброты это уже не ты
пыльные комнатные растения пластиковые цветы
нет мама я не хотел быть героем здесь может оказаться любой
чтобы доказать что у тебя нет воли что ты пока что живой
только милостью тех кто над нами поставлен миловать и карать
но у тебя нет права в защиту свою молчать
это кровавое месиво мира пустых однотипных домов
где тебя поджидают как годный улов
нет мама я не хотел быть героем
эта чашка с отбитой ручкой в центре стола
казалось что весна хризантема цвела

***

здесь никогда не заканчивается надежда, не заканчивается война, облаков вечерних сангина
верить во что-нибудь нужно, во что – это в общем едино-
образие стен и зашторенных окон, где люди теряют друг друга
темные капли дождя ритмом скованы, глухо
падают, здесь никогда не закончатся песни минувших побед
двери стеклянные напоминают, что выхода нет
красной лампочкой светит в ночи светофор или город подземного страха,
картин молоком на ладони
здесь никогда не закончится скучных историй пробег, это жизнью своей называя,
предполагая, что где-то жизнь есть другая и оспины пуль в кирпиче,
и любимое сердце твое в белизне от пломбира
но мы не вернемся туда, где нас не было,
несмотря на все надписи мира врезаясь в стеклянную дверь
это душное лето закончилось прядкой зимы, мы берем это время взаймы
и не знаем, что делать с ним, веретено, карусель или спицы
нет, всё это нежное снится, но птица не бьется в окно
у нас было тщедушное лето в смешном сарафане одно
прижимая лаванду к груди – он сказал – ступай, по сторонам не гляди,
не оглядывайся, само собою, нет, мир воцарится когда-нибудь, но не сейчас
вот заходишь в класс, лаванду к груди прижимая, следи, чтобы спина прямая
чтобы уверенность в завтрашнем дне, как в начале мая
на стенах портреты иконоборцев, тени святых, тени на потолке, у соседа ножик в руке
когда-нибудь мир воцарится и небом раздавит своим, вот мы у светофора стоим,
один и тот же цвет наблюдая, комета летит к этой бедной планете,
тростниковый сахар падает в твой латте
красота спасает, губя, найти чаевые, нет ни рубля
сосед вырезает на парте «я не люблю тебя»

***

без меня говорит никуда и словарь этих кротких истерик кликушество глаз
но ты думаешь будет у нас еще что-то другое ведь смерть это чувство в покое
уехать в Америку что ль говорит ну изволь уезжай на извозчика денег не дам
потому что любовь милосердствует долго и терпит в призрения дом отправляет детей
и хранит их портреты у сердца и ждет вот один из них вырос бы глупым
а этот совсем полиглот но к чему языки в этом мире квартирных клопов и сушилок для полотенец
куда же ты без меня говорит ты мой младенец я тебя буду пеленать
запрещенные песни буду тебе на ушко напевать
без меня ты превратишься в большое насекомое потеряешься в городе этом
не станешь поэтом и слесарем даже не станешь не станешь никем
держись за мой кринолин когда в голове твоей спорят разные голоса
я серый волк я коза-дереза я темный лес в котором ничего не стоит ребенка слеза
так что плачь если хочешь мы души ненужных людей
в пальто прохудившихся вышедших нынче из моды
это в общем неважно когда умирают народы и частная жизнь неприемлемой кажется нам
отпусти меня просит я всё что придумано было отдам
не держи в этой банке прозрачной где тело похоже на муху в зеленом стекле где расходуют силы на власть
я хочу научиться летать чтобы тоже упасть
не держи меня в этой стране в кулаке плотно сжатом
нас в общем растили куда-то приспособить чтобы полезные виды тоски
так из красного ситца сшивать свое тело материи яркой куски оставлять на заплаты
что ты делаешь здесь объясни нет останься куда ты просторы последних разлук размечая как ночь
повторять человек это то что пора превозмочь

***

тебе не мешают быть собой, наоборот, поощряют каждое движение твоего детского ума,
потому что конец восьмидесятых, свобода, и ты всего, что захочешь, потом добьешься сама
нарисуешь фломастером закарлючку, тебе говорят – это растет будущий ван Гог
вырезаешь картинки из журнала «Наука и жизнь», говорят – это развитие мелкой моторики рук, а не просто нервы
прочитать все мифы, отвечать, чем Афина отличается от Минервы,
потом узнать, что в этом нет смысла, тепличные дети перестройки, переехавшие в спальный район,
венец строительной мысли восьмидесятых
все мои одноклассники мечтали уехать, и уехали даже куда-то
не знаю, куда, их на «Одноклассниках» нет
мы покупаем в переходе для учительницы букет
весь стол ее завален букетами, но главное внимание, а не подарок
я пытаюсь имитировать разборчивый почерк, пишу без помарок

***

если будешь искать себе оправдание, говори ни о чем:
вот хлопковые поля, укрытые раненым кумачом
вот азбука твоя, которую не было терпения дочитать до конца
вот в книге «Всегда красивая» схема нанесения средств для лица
вот мальчик, который нравился в пятом классе – его звали Артем,
с его плаксивым голосом и недовольным нытьем
с тех пор и нравились такие – недовольные блондины неопределяемых лет,
хоть у меня ничего из того, что им нужно, нет
если будешь искать себе оправдание, выдумай что-нибудь, всё равно не помнит никто
на последний звонок потратили деньги, по трое прошли в метро
но в выпускном мне никто не нравился, думала, лишь бы никогда не увидеть их,
не знала, что правильно «стихотворение», и говорила «стих»
иногда кто-то спросит: «а что ты пишешь?», я закрываю рукой блокнот
ничто из того, что было важно, больше не оживет
если бы я не боялась спичек, свои блокноты надо было бы сжечь
после пособия по каллиграфии и книги «Родная речь»

***

когда мы захватили почту и телеграф
растерялись что нам делать дальше после нескольких минут свободы
может быть передать телефонограмму домой
передать что всё получилось и я живой
и мои друзья тоже живые как-то так повезло сегодня
что мы не видели в этом Питере дворец и Петергоф
один был брат в Могилёве в детстве оглох
когда мы захватили почту и телеграф
растерялись расплакались от неминуемости судьбы
потому что кто еще это мог сделать если не мы
а что нам делать с почтой и телеграфом
просто радоваться пить горькую которая на праздник сладка
по домам расходиться без гудка
когда мы захватим почту и телеграф
после нескольких дней без сна даже радости не будет никакой
только усталость одна невозможная эта война столетняя
только вахтеры со рвением здесь выполняют работу свою
огонь распространяется быстрее чем слова
только угольки обуглившихся стен
ничего не заметили ехали на работу
говорили завтра отменят субсидии или что-то вернут
девушка пела в церковном хоре про ушедшие пять минут

***

Гоголь мечтает уехать на юг пишет письма деньги нужны
еще больше денег так и умрет на мели
Белинский возмущается как вы могли
у нас нет дома у нас нет страны наши кладовые пылью полны
наши газеты исполнены сладкоречивого яда
в наших журналах рекламируют юбки Prada
к южному берегу нам никогда не пристать
не прочитать эту книгу до самого конца
только мертвые панночки сердце уносят из-под венца
Гоголь не ест много дней из смерти ему всё становится видней
в городском пруду кормят бриошами лебедей
разомлевшие на солнце граждане привыкли выбирать из двух зол
слушать стихи о том что снова багульник расцвел
Гоголь пишет письма матушке жизнь грустна много постится
думает что означает его фамилия это птица
просит присылать обычаи малороссийских глубин
мать думает у меня гениальный сын
четки перебирает молится до седин

***

думаешь если таков ад, если он разбивается на сто осколков подряд
Лиза, Фима, Андрей, имена незнакомых людей,
полустертые фото в альбоме
смотрят в объектив с безответным вопросом «кто мы?»
фотограф велит им не шевелиться, говорит сейчас вылетит птица,
волшебная синяя птица перо с отливом
для тех поколений нужно остаться красивым
для тех, что сломают до основания, построят, снова снесут,
постойте так несколько минут
в белом дыму муслина, в красном дыму духов,
которые стали «Красной Москвой»
птица вылетит и упадет в деревянный пол неживой
если такова наша любовь, перечеркнутая,
словно крестики-нолики горящим линкором
сводки о выживших некому будет читать здесь во времени скором
некому будет искать извещения в ящиках среди листовок о выборах
и рекламы скидок в «Bille» по средам
сердце расплавится от недостатка воздуха южным летом
столько в твоей стране нелюбви, плодородного чернозема,
подсолнухов для картин
думаешь всё равно убили бы сына, если бы был сын
всё равно увезли бы за море дочерей у чужих изголовий плести венки
вот их место на фотографии, осталась только тень от руки
и теперь они плачут и Бога зовут, или маму, не зная слов этого языка
что там делает птица, мама, как же она вылетит, для такого ящика она велика
мы отправим фотографию с подписью,
с улыбкой на фоне картонного вишневого сада
адресат неизвестен, сюда возвращаться не надо
вырезать этот контур, сведенный в бесконечность пустот
через неделю пусть кто-то зайдет заберет

Читайте также: