Окна в сад

С чужого кажется плеча
нам в пору бывшая когда-то
одежка –
ситец и парча
киргиз-кайсацкого халата.

Просушиваем по весне
слежавшиеся вещи наши,
что сняты с павших на войне
и куплены на распродаже.

Как под ракитовым кустом,
штаны, рубахи, кофты, майки
и на столе и под столом
на свежескошенной лужайке.

Вещей срок годности истек,
перебирая их, я слышу,
как сыпется времен песок,
засыпав домик наш под крышу.

***

Унылый вид у здешних мест.
А страх внушающий детишкам,
большой пред въездом в город крест
ужель не чересчур?
Не слишком?

Я знаю, здесь поставлен он
не для того, чтобы прохожий
подумал, будто обречен
на вымиранье сей град Божий.

Но грустно видеть мне, как сад
хиреет, как народ нищает,
что жизни нынешней уклад
здесь никого не возмущает.

***

Метанья в чистом поле мотылька
так трепетны, так нервны,
что невольно
решишь, что мотыльку наверняка
невыносимо страшно, жутко больно.

Я детям объяснил, что помогать
не стоит мотыльку,
что он способен
сам жизни бедам противостоять,
и объясненьем был своим доволен.

Но девочка, совсем еще дитя,
вдруг возмущенно глазки округлила
и прошептала тихо:
Так нельзя!
Товарищи, в единстве наша сила!

***

Я был свидетелем того,
как в поле рожь заколосилась.
В ночи дышалось мне легко,
спокойно, ровно сердце билось.

А утром рано, по грибы
собравшись, мы пошли вдоль речки,
где вместо мостика столбы
торчали черные, как свечки,

которые за упокой,
или во славу Божью ставят,
и дым от них идет густой,
когда всем миром Бога славят.

Их зажигают от лампад,
где до скончанья дней хранится
для просветленья наших чад
огня небесного частица.

***

Над нами туча снеговая
(мешок со снегом и со льдом)
нависла.
Холод ощущая,
я поспешил вернуться в дом.

Прошло всего одно мгновенье,
но как переменился мир!
Всеобщее оледененье
настало,

воздух, как пломбир
вдруг сделался настолько сладок,
что я подумал, будто он
из белоснежных сделан яблок,
что явь на самом деле – сон.

***

С трубой соревнуется лира,
поскольку солдат и поэт,
две крайности Божьего мира,
встают утром рано, чуть свет.

Уходит солдат на границу
страны рубежи защищать,
поэт, ему тоже не спится,
пропащие души спасать.

Аллеей тенистого парка
идет он туда, где у нас,
как только становится жарко,
в разлив продают хлебный квас,

где мы в павильончике тесном
толпимся с утра,
где вино
добыть при старанье известном
особенно не мудрено.

Он нам с выраженьем читает
стихи про любовь, отчего
кровь в жилах у нас закипает,
лишь голос заслышим его.

Задача важнейшая в мире –
людей ото сна пробуждать,
поэта доверена лире,
трубе – в нескончаемой шири –
к сраженью сигнал подавать.

***

Сегодня выше всех лиловый
над садом поднялся цветок,
из тьмы былого к жизни новой
улиткой скрученный росток.

Ты можешь верить в воскрешенье,
иль нет,
(я знаю, что плоды
горьки нередко просвещенья
и мерзостны до дурноты),

но, несмотря на курс науки,
прослушанный тобой, мой друг,
прошу,
не умирай от скуки,
верь, что мы все воскреснем вдруг!

Цветком ли,
мотыльком воздушным
вернусь и я к тебе чуть свет
и буду нежным и послушным
дитя,
что краше в мире нет.

***

Учили нас маршировать,
чтобы могли любые всходы
мы, если нужно, затоптать –
народовластия, свободы.

Был плац сокрыт в тени ветвей,
и тополиные сережки,
как стайки краснокожих змей,
бежали в спешке по дорожке.

Они старались ускользнуть,
уйти от смерти неминучей,
сережки-змейки.

Был наш путь
весь устлан шкуркой их липучей.

С подошв тяжелых башмаков
они колечками свисали,
как будто кончики усов,
что специально завивали.

***

О, как горестно запела
мушка в чашечке цветка,
так что сердцем овладела
распроклятая тоска.

Тут не нужно быть поэтом,
можно просто быть, как все,
и на даче жить пол лета
в среднерусской полосе.

На пруду любить купаться,
в лес по ягоды ходить,
только этим отличаться,
только этим дорожить.

Тяготиться несвободой,
горькой участью людской,
скверной властью,
глупой модой,
мыслью чересчур прямой.

***

В равненье замерли березы
на вытяжку в лучах багровых,
как в форме новенькой матросы
с оглядкой на правофланговых.

Так ватерлиния заката
прочерчена на небе ярко,
как специально для парада.
Горит огнем. Пылает жарко.

Мальчишка, вытянувшись в струнку,
на цесаревича походит.
Косит, пришпилив гюйс, под юнгу.
А рядом боцман грозный ходит.

***

Верх возьмет над прозою поэзия.
Часики границу перейдут
между днем и ночью равновесия
и во тьме торжественно пробьют.

Палочки ударят по тарелочкам.
Молоточки громко застучат,
не давая мальчикам и девочкам
глаз сомкнуть – двенадцать раз подряд.

А когда их старые родители
в доме дверь закроют на замок,
чтобы не проникли в дом грабители,
мы услышим стук, потом щелчок.

Заскрипев,
щеколда в неприступную
крепость превратит наш дачный дом.

Погрузившись в дрему непробудную
дети в нем заснут сладчайшим сном.

***

К жилплощади на западе Москвы,
прибавив три аршина на востоке,
средь мягкой, сладко пахнущей травы,
что с марта зеленеет на припеке,
почувствовал,

как мало нужно мне
чтоб не казаться лишним человеком,
в отечестве своем,
своей стране
сродни с войны вернувшимся калекам.

Как не крути –
иные времена:
и раны прошлых лет зарубцевались,
и с потных гимнастерок ордена
в стеклянные витрины перебрались,

но все равно мне жалко стариков,
голубоглазых
словно марсиане,
смотрящих, будто из-за облаков,
из-за черты незримой,
из-за грани.

***

Болел недолго. Умер сразу.
Как если б где-то невзначай
в поездке подхватил заразу,
хватил сверх меры, через край.

С рябого камня в тонких жилках
на нас глядит его портрет,
такие прежде на бутылках
печатали, а нынче нет.

Почтенный старец с бородою –
купец, заводчик, меценат,
или разбойник сам собою
красавец,
черт ему не брат?

Бог весть, каков он был при жизни –
свободу на корню душил,
иль верой-правдою отчизне
в московских дворниках служил?

Пятнашкин!
Ты ли это – злобный
гонитель и мучитель,
кто
тряс в ярости (звероподобный)
меня за воротник пальто,

и, не сломив сопротивленья,
тащил к отцу на правый суд
( я был тогда до изумленья
и мал, и немощен, и худ)?

Ты из меня бы душу вытряс,
когда бы только захотел,
но я все вытерпел,
все вынес
и не поддался, не сробел.

Я и теперь удар стараюсь,
как подобает москвичу,
держать – не гнусь и не ломаюсь.

Мне и сегодня по плечу
стерпеть Москвы перерожденье
в уездный Липецк, иль Орел,
что есть – позор и униженье,
и новой власти произвол.

***

Дни редкие для Средней полосы.
Вода в пруду соленой станет вскоре,
когда ее положишь на весы,
то тяжела она, как в синем море.

Недаром обитатели пруда
все в ужасе,
лишь только водомерки
шныряют по воде туда-сюда,
забегались, играючи в горелки.

Товарищ мой, поднявши палец вверх,
указывает нам на небе точку.
Я, приглядевшись, вижу –
это стерх
летит, летит куда-то в одиночку.

Он поспешил вернуться в край родной,
бежавши из египетского плена,
а тут – земля горит,
июньский зной
жизнь делает несносной совершенно.

***

Откроем окна в сад не из любви
к красивым фразам, но к цветущим розам,
и скажем так:

Господь благослови! –
по-детски поведя во мраке носом.

Отдернув занавеску от окна
и отхлебнув воды из чашки синей,
что затемно покрыл, как будто иней
тончайшим кракелюром:
Холодна!

июнь 2019

Фото: Юрий Долгалев

Читайте также:

  • В Серебряном веке, коротком и ярком, поэты любили в Венецию ездить и с чашечкой кофе сидеть на Сан Марко и...

  • Две работы Вальтера Беньямина из книги «Девять работ» (серия «Фигуры философии»): «Неаполь» и «Путь к успеху: тринадцать тезисов». Вальтер Беньямин — воплощение образцового интеллектуала...

  • «Еврейство и мировая история» из издания: Записные книжки Л. С. Выготского. Избранное. — М. Издательство: «Канон+», 2017. Еврейство и мировая история [Из тетради IV:] То, что я еврей —...